Настал январь. Настигло новое счастье. Отгремели салюты, съелись салаты. Даже выпал снег. Хотя в последние годы уже и январь не являлся гарантией оного. А случалось и наоборот: выйдешь в октябре – глядишь, лежит. С радостным пониманием того, что природа так и не покорилась человеку, осталась сферой наблюдений, сколько он не пыхтел. А тут снова январь, когда из всех щелей вовсю засквозило прохладой сессии. Подобные учебные обострения случались каждый раз, когда их не ждешь, причем дважды в год. В июне, когда окончательно теплело, зеленело и желалось гулять, чтобы все это распробовать. И в январе, когда обычно не хотелось ничего. И вот снова повеяло сессией. Светило изготовлением виртуальных шпаргалок и полезных закладок. Никита ясно почувствовал, как на носу вскакивает досадный прыщ – последняя сессия. По окончании которой, впрочем, при успешном исходе дела, можно выходить на финишную дипломную прямую, после чего все благополучно забыть.
Вообще-то Никита любил свой универ, и ходить в него тоже. Пускай это откровенно отвлекало от дел более насущных и значимых, но все же… Как приятно порой прогуляться по историческим коридорам с неожиданными окончаниями, в которых всегда можно спуститься в столовку, где повстречать старых, иногда изрядно подзабытых уже персонажей – чем не радость? И каждый раз эта идиллия обрывалась безусловной закономерностью – сессией.
Грядущая сессия, хоть и была последней, обещала быть гнетущей. Минувшей осенью у Никиты было много дел и ходить в институт не было сил. Обычная для старших курсов история, но ни сами студенты, и ни в каком деканате, за все эти годы так и не смогли прийти к единому выводу об отношении к подобным вольностям. С другой стороны, ведь за обучение нужно еще и платить, а чтобы платить – нужно работать, воровать или брать у родителей. Никита предпочитал по старинке – работать. Хотя сказать по правде, вся эта учеба, точнее ее правдоподобная имитация, еще курсе на втором ему уже изрядно наскучила. И дело тут не в капризах, а в качествах. Что показательно, преподы и сами путались в показаниях, когда пытались объяснять, чему они учат. Учили как-то всему и сразу, но ничему конкретно. Одни из них утверждали, что готовят издателей, вторые – писателей, третьи – читателей. И становилось ясно, что говорят одно, а думают – сразу третье. Второе в меню никогда не входило.
А уж после семинаров, на которых Никита по наивности силился отстаивать ту точку зрения, может быть даже и не совсем уж свою, но, казалось, такую верную и очевидную, что в гуманитарных науках не бывает единственной трактовки и подхода, что случаются, сами понимаете, всякие там варианты и толкования, что многое определяется личной оценкой и понимается через персональное восприятие, которое в свою очередь формируется через разные факторы, комбинации которых множественны и продолжают множиться. Но преподы осаждали эдакую ересь, заявляя, что есть же, юноша, академические нормы, данные сверху, а уважаемые ученые из прошлого уже все за вас разложили по полочкам, вся литература и культура, как на ладони давно, а наше дело маленькое: пересказывать вам их наблюдения и сложившиеся выводы, и проверять, чтобы вы все поняли правильно, как подобает. И после нескольких к ряду таких псевдо-творческих диспутов, Никита окончательно растерял интерес к учебному процессу, усвоив урок. И лишний раз убедился, что есть только одно блестящее и всеохватывающее образование – самообразование. Пускай за него и не дадут диплом. И при приеме на работу не спросят. А оно все равно ведь вылезет, и нередко в самый подходящий момент.
И тем не менее Никита не любил неоконченных дел, и считал не лишним получить уж какое-никакое, а образование. Потому-то сейчас ехал в троллейбусе в направлении универа. Даже невзирая на то, что на него так внимательно взирал дед-старик. Но вовсе не только на него, а сразу на всю молодежь представленную в транспорте, поочередно. С лица деда считывалось, что он огорчен этой молодежи, которая только тем и занята, что ненасытно и неугомонно достает из карманов всевозможные тыркалки, пикалки, трещалки, гуделки, свистелки и прочие мерцалки, словом, беспрестанно юзает девайсы. Причем делает это сидя, нисколько не уступая мест старшему поколению, благодаря которому и имеет возможность что-либо тыркать и юзать. Никита стоял на задней площадке, сложив локти на перила, и, видимо, раздражал дедка вальяжной стойкой. Хотя он вовсе и не хотел обидеть деда-старика, и сам девайсы без нужды не юзал, даже пропустив какой-то негромкий и, должно быть, бессмысленный звонок от старосты группы. Никита даже, напротив, как мог сопереживал деду, догадываясь, как тот, еще крепко помня прошлое, неожиданно для себя оказался в таком будущем, в котором молодежь уже не совсем не та, что в его годы. Все эти одеяния-маскарады, непонятные наречия сленга, суетная крутизна, явно приходились деду не по вкусу. И, действительно, не для того он, конечно, возможно, вероятно, отбивал Ленинград, а затем вспахивал областные поля на тракторе, или, может, обустраивал новые кварталы, чтобы все это так быстро, еще при его жизни приходило в запустение, а подросшие внучки, ничего не желали и знать об этом… И не считали своих долгом успупить место ветерану, как минимум труда. Когда Никита подкатывал к нужной остановке, то обратил внимание, что дед тоже засобирался на выход. Но вот незадача: споткнулся о подложенную кем-то сумку и покосился к падению на мокрый от ног пол. Никита успел подхватить деда-старика за локоток и сохранить того в положении равновесия. Что позволило на несколько минут почувствовать себя пионером добродетели и благотворителем в одном лице. Как раз этих нескольких минут вполне и хватало, чтобы добрести до универа. Да и дедок немного растаял. Хотя на дворе валялись все те же дрова – январь.
Уже на подходах к институту градус настроения понижался, поскольку там, за узорчатой дверью, поджидала вопиющая неизвестность – что за экзамены впереди? Перед кем на сей раз предстоит держать экзамен? На входе сидел старый вахтер, все тот же, что и пять лет назад, и, признав в Никите знакомые черты, не стал требовать пропусков и поклонов, а просто махнул рукой – иди, дескать, бродяга, броди. Первым делом Никита отправился к деканату, где сложилась стихийная традиция вывешивания грязного белья – списков на отчисление. У доски было ожидаемо, как и положено в это время года, многолюдно. Пришлось даже несколько выждать, прежде чем протиснуться к этому печальному прямоугольнику. Когда это удалось, Никита некоторое время всматривался в списки, попутно отмечая для себя забавные фамилии, но своей так и не прочел, что удивило и удовлетворило одновременно. «Все-таки седьмой курс, дембеля… уважают, понятное дело», – подумалось ему на сей счет. Спустившись в столовку, он немедля приметил компанию своих однокурсниц, которые втихомолку удивились визиту Никиты. Он им тоже был рад, и, порасспросив про как дела, принялся собирать информацию о предстоящей кампании. Девчонки, как сговорившись, утверждали, что сессия будет сложной. Впрочем, так они толковали про любую сессию из предыдущих. Но особенно стращали экзаменом последним, который будет принимать та самая Зинаида Зиновьевна, что так трепетно относится именно к посещению своих занятий, поскольку считает их крайне необходимыми для молодых умов. У Никиты таких посещений не было. А потому девчонки заранее единогласно предрекали ему сложности. Кто бы спорил? Никита и не спорил. Лишь заметил, что каждый раз, когда он приходит на сессию, они говорят ему про эти сложности, и тем не менее, раз уж он продолжает приходить, значит, как-то умеет с ними справляться… А в воспоминательном секторе головы уже замелькали хроники прошлых сессий. Чего только не случалось за эти годы, каких только приколов и проколов не бывало. И все же, все же всегда все заканчивалось благополучно и благоразумно, пускай никогда и не обходилось без минут волнений и сомнений. Сомнений не столько в себе, столько в навыках преподов рассмотреть знания даже тогда, когда их нет. Ведь чем больше студентов, тем больше бюджет учебного заведения, из которого падает и оклад, и премия… Думать надо!
Никиту всегда удивляло несоответствие между ожиданием экзамена и, собственно, экзаменом. Каких только преподы не делали внушений, как только не нагнетали, всячески придавая своим предметам, а зачастую, казалось, просто самим себе, как проводникам этих умных знаний – повышенное значение. Но приходил день страшного экзамена, и все протекало как-то буднично и спокойно: полчаса подготовки, затем в худшем случае пять минут позора, и оценка на месте – в зачетке. Гуляй, Вася! А, Никита? Ну, гуляй, Никита! Да, в сложных ситуациях случались и целые циклы пересдач, но хеппи-энд был всегда практически обеспечен. И все это прекрасно знали, таковы уж правила игры. И Никита теперь был даже слегка рад, что вот… он снова в игре. Хотя и пропустил все тренировки. Тем интересней будет играть!
Экзамены расставили во времени по-шахматному аккуратно – 15, 20, 25-го числа. Это должно было придать графику приятную размеренность и обеспечить время на пересдачи, если что. Итак, 14 января вечером Никита засел за полновесную подготовку, планируя за ночь освоить все эти нехитрые науки. Ну, хотя бы к завтрашнему-то экзамену подготовиться – ночь вся полнолунная в помощь. Но столько лет одно и тоже – стоит засесть за учебу, как все кругом отвлекает или притягивает. То лопатка спины вдруг зачешется, то нога затечет. А тут еще паркет в коридоре вскрикнет, когда в дверь раздается звонок. А за дверью – необычайной красы соседка по лестничной площади, что зашла за закончившейся внезапно солью… Или сахаром. Ей, в сущности, все равно. И вокруг все буквально бунтует против планомерной и взвешенной подготовки к первому экзамену. В результате чего Никита приходит к напрашивающемуся выводу, что первый-то экзамен – это что? Легкий разогрев, судя даже по названию предмета – вовсе не сложный, вполне проходной. Ну, «Экономика поэзии», где тут за сложность? В конце концов, не полезнее ли будет в ночь перед экзаменом посмотреть какой-либо старый добрый фильм, распрактиковать расслабон, чтобы привести в порядок распустившиеся бутоны нервов? И, тут же противореча своим рассуждениям, Никита почему-то скачивает к просмотру «Психо» старины Хича. И засыпает не так уж и скоро.
А под утро небесная канцелярия отпустила на грешную землю новую партию снега, пушистого и добродушного. Никита, подходя к универу, трактовал это как добрый и солидный знак. И, как выяснилось, не напрасно. Экзамен выдался из категории тех, которые сдаются автоматически, самим фактом присутствия. Препод Антон Павлович был человек с пониманием всей условно-сословной структуры теперешнего образования: заплатил – получил, забыл заплатить или не сумел – собирай сумму или выбывай из игры, забил – игра окончена, никто не держит. А хочешь получить престижное образование – дуй в Оксфорд, Стэнфорд... Именно так и поступают со своими детьми чиновники и видные артисты, хоть на публике и корчат из себя огромных патриотов и любителей всего самого русского. Но ценные активы в виде детей, денег и прочих бумаг – почему-то все равно стремятся держать за семью морями и семью печатями, а то, и вовсе – за океаном. И препод Антон Павлович, был не из тех, кому жаждалось спасать систему образования. Ему хотелось только тихо-мирно быть частью системы, просто от понимания, что он с рождения всегда был частью какой-нибудь системы. И, возможно потому, невозможного со студентов никогда не требовал, считая, что знания… они, как грязь, налипающая к ботинкам. Что-то непременно отвалится при ходьбе, а что-то и подсохнет, и останется. А так – на экзамен пришли, значит уже студенты не совсем никакие, стало быть, уже достойны четверки с минусом – и это, как минимум.
Никита, вытянув любой билет, дожидался своей очереди в череде сдающихся. Никита посматривал, сколь препод внимательно прислушивается к говорящим головам, только и виднеющимся из под кафедры, после чего снисходительно улыбается и, расставляя четверки-пятерки, отпускает с миром. И вот уже и Никита предстал перед преподом говорящей головой, рассуждающей о том, что «экономика поэзии» – дисциплина необычайной практичности. И дальше о том, что если поэзия живет по законам рынка, то это хорошая поэзия, и к ней вполне применимы все те же механизмы, что, скажем, к морепродуктам или джинсам, то есть, если продается – значит талантливо и толково; если нет, то поэзия слаба и невыразительна, а если болтается на грани рентабельности, то нужно либо увеличить поток сочиняемых творений и взять количеством, либо же все-таки провести грамотное исследование, в целях тщательного изучения спроса, после чего уж нужно выдавать аккурат то, что потребно и по нраву народу. Антон Павлович, конечно, сразу подметил, что Никита ни разу не посещал его лекций, и не только потому, что не видел этого юношу уже пару лет, курса с четвертого, а скорее потому, что «Экономику поэзии» он трактовал больно вольно, отступая от академических норм, но все же достаточно верно, чтобы поставить пятерку с минусом. Антон Палыч не шибко любил, когда ему просто-напросто пересказывают его же конспект, абзац в абзац, без понимания предмета и изюминки, а потому большинству из тех, кто просто исправно ходил, прослушал курс, но не вник и не просек, ставил выверенные четверки. А Никита вышел из аудитории с пятеркой, к неудовольствию многих записных отличниц и ботанов.
Не сказать, чтобы Никита серьезно готовился и ко второму экзаменационному испытанию. Снова вся обстановка томила, то клонила ко сну, то сбивала со следа. На кухне щелкал чайник, этажом ниже шумел алкаш, вновь заходила, но на сей раз за какими-то крупами, неземной красоты соседка, всякий раз малость отпугивающая своими рабоче-крестьянскими манерами и южнороссийским говором, но все же, что ни говори, волнующая кровь. И Никита снова и снова пробовал сосредотачиваться на взятом взаймы конспекте, но опять и опять что-то мешало и сворачивало разум до размеров одной только мысли о чем-нибудь крайне бытовом. Но только до тех пор, пока вновь не приходило озарение, что экзамен по «Философии междустрочий», тоже, между прочим, вполне поддается сдаче без особенных приготовлений, тут главное – вспомнить все в ответственный момент, а там – уж как получиться.
20 января погода выдалась еще более снегопадкой и порывистой, чем в день первого экзамена. Это предвещало проблемы, но сулило итоговую завершенность. Прямо так и написали в гороскопной газете, распространяемой во всех парадных. По дороге к универу Никита вновь мучительно бился над старой задачкой: почему и по какому праву, современные кандидаты философских наук, и вообще вся подобная прифилософленная публика, преподает студенчеству философию и ее производные. Ведь вся их заслуга состоит только в том, что они освоили историю философии, постигли своим утонченным духом, как принципиальные, так и тончайшие различия между идеями Сократа и Платона, Декарта и Лейбница, но сами-то каковы! за всю жизнь, во всяком случае публично, не озвучили ни одной собственной оригинальной философской концепции, ни одной свежей мысли. А только лишь обучились пересказывать детям мысли древних и средневековых. А потому Никита с плохо скрываемым подозрением относился к такого рода философически настроенным кандидатам. А те, с подозрением относились уже к нему – уж больно физиономия малознакомая, редко появляющаяся на сеансах духовно-интеллектуального торжества, а потому, считали, что это чуждое всякому познанию сознание.
По счастью, сегодня экзамен принимала препод Селезнева. Она была замужем. Воспитывала некоторое количество детей. Эти важные детали знали все студенты, поскольку давно замечено, что замужние и одетворенные преподшы , куда как добрей и лояльней. И как раз-таки Ольга Павловна Селезнева, ко всему прочему, почему-то с особой симпатией относилась к студентам мужского рода, даже к самым безутешным двоечникам. Зато девчонкам с ней приходилось потуже, но не так, чтобы совсем уж. Никита вытянул билет как билет, хотя долго присматривался, не лежит ли где какой полегче, но, приняв во внимание, что на голодную голову разницы нет, зацепил билет с универсальным для всех вопросом – «Что такое философия междустрочия». И – «Философия междустрочия в поэзии Ф.М. Достоевского» – на второе.
Когда пришел срок, Никита как мог поведал, что «философия междустрочия» – дело нужное и важное, и, памятуя о повышенной религиозности чувств Ольги Павловны, добавил, что еще и… богоугодное. Чем вызвал легкое оживление и гоготок на партах позади. И хотя сегодня Никита явно был не в лучшей умственной форме, но все-таки собрал на лбу складки и завернул, что в междустрочиях порой скрывается такая могучая истина, что и в самих-то строках днем с огнем не сыщешь! И междустрочия, следовательно, открываются зачастую только умам посвященным и подготовленным. А потому читать надлежит вдумчиво, не просто ухватываясь за соломинку сюжетной лилии эээ… линии, но попутно ища многочисленные подтексты и внутренние протесты против канонических форм… Селезнева уже давно читала его самого, как открытую книгу, и сознавала, что Никита может продолжать лить водичку на мельницу красноречия еще достаточно долго, и тогда жестом велела приступать ко второму вопросу. Никита отвечал, что с поэзией Достоевского, признаться, не знаком. И, говоря по чести, и вовсе сомневается, что таковая имела место. Если не считать ту, что употребима в романах… если это имело место там… подзабыл. Но! несмотря на все это, следует заметить, что и междустрочий, и философии в текстах Достоевского имелось до фигища! Иначе едва ли он стал был героем экзаменационных билетов... даже в нашем этом… срезе… контексте… И хотя Ольга Павловна крайне сдержанно отнеслась к шутке про билеты, да и сам Никита ощущал, что ответ слабоват, но «хорошо» в зачетку она все же проставила, на дорожку пожурив Никиту за редкое посещение ее занятий. И тут уж Никита собрался как мог, и не стал ее поправлять, что таких посещений не было вовсе.
- Холодец и медовые пряники, ч.1
-
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=88.8)
f_soul41- January 7th, 18:42
- Холодец и медовые пряники, ч.2
-
- f_soul41
- January 7th, 18:40
В ночь перед экзаменом третьим, все снова пришло в движение и ничуть не способствовало к приему знаний, не вдохновляло к учебам. Хотя на сей раз Никита готовился без дураков, всеми силами отгоняя прочь все соблазны и зевоты. Экзамен по «Теоретической практике», обещал быть настоящим боем, ведь принимать его будет Зинаида Зиновьевна Злобова, та самая, что так не жалует то студенчество, которое не посещает ее грандиозные лекции. К тем, которые не ходят, Зинаида Зиновьевна относилась обидчиво, как к студентикам, которые не ходят лично к ней, то есть, по большему счету не считаются с ее личностью, и ни во что ее не ставят! Ситуация усугублялась тем, что ЗЗЗ (Три Зе), как прозвали ее студенты, никогда не ходила замуж, а потому была в высшей степени нерасположена к студентам мужской наружности. Была опасна, как Лев Толстой, в гневе крымской кампании. А уж студенты-мальчишки, к тому же игнорировавшие ее лекции, имели очень невеликие шансы сдать у Три Зе с первой попытки. И знания тут уж становились вторичны, но если еще и не знать предмета, то шансов, считай, не имелось. Те же букмекеры наотрез отказывались принимать ставки на такие события, если в игре была Три Зе. Никита припоминал, с каким отчаянным трудом сдавал ей экзамен пару-тройку годиков назад, притом что тогда, он все-таки посетил примерно с треть лекций, а уж теперь... Словом, Никита доброкачественно готовился к предстоящему экзамену, хотя предмет «Практической теории» представлял собой систему сложного и взаимоисключающего бреда, очевидно являющийся плодом фантазии очень нездорового организма.
Стоило Никите появиться у аудитории, как ему поспешили сообщить, что можно отдыхать. К экзамену он, как и ряд других персон, все равно не подпущен. Ведь в течение всего семестра нужно было сдавать креативные работы теоретически-практического свойства, а без их сдачи Зинаида Зиновьевна к экзамену все равно не пущает никого. А где можно получить эти задания!? У самой Зинаиды Зиновьевны, после экзамена… отвечали ему знатоки… Никита огорчился, еще даже не подозревая, что впереди ждут куда более вязкие и густые испытания. Теперь предстояло высиживать в коридоре, посматривая, как студенты младших курсов, шныряют по тем же коридорам в поисках различных преподов, которые в сессионные деньки всегда умели превращаться в неуловимых мстителей. Когда экзамен , где Никита и другие такие были чужими на празднике жизни, подошел к концу; и девочки-отличницы выходили с практическими четверками, ставящими крест на надеждах о красном дипломе, Никита и другие нерадивые студенты обступили Три Зе с вопросительными и растерянными лицами – че делать то? Та, бросив на них неприязненный и высокомерный взгляд, доложила, что «деточки мои», рассаживайтесь-ка по партам, доставайте карандаши и записывайте домашнее задание. И пока не будет сдадено, никакого вам праздничного последнего экзамена не видать, как своих ушей.
Последующие дни стали настоящим томлением уха для Никиты, и тех других плохих парней и дурных девочек, которые не ходили на лекции Три Зе. Теперь Никита с остервенением вырезал и наклеивал на ватман какие-то коллажи, рисовал фломастером на альбомном листе первую газетную полосу, выискивал в классике через интернет иллюстрирующие цитаты, то есть занимался какими-то абсолютными безумствами и сумасбродствами, полезными, в представлениях Зинаиды Зиновьевны, для молодых и таких неокрепших умов. В этих терзаниях сознания и загнонностях рассудка прошли три дня и три ночи, а времени до 1 февраля, когда был намечен день последний для сдачи сессии и выхода на практику, оставалось чудо как мало. А тут еще просочился слух, что в этом году универ, оказывается, проходит переаттестацию, а потому могут вполне реально выгонять, так как выпускающихся по специальности получается даже больше, чем следовало бы по статистике…
Наконец Никита, путем былинного самоотречения, сготовил домашнее задание и направился плутать в поисках Три Зе. В деканате ему выдали, что сегодня она, может быть, и не будет тут совсем, даже вернее всего, но, все же, и не наверняка. После полуторачасового ожидания Никита вдруг заметил издали контуры Три Зе, и даже впервые в жизни им обрадовался. Та же ему не обрадовалась нисколько, разве что где-то очень глубоко в душе, но если и так, то виду не показала. И бегло просканировав работы, над которыми Никита изнемогал три дня и три ночи, сухо заметила, что, конечно, все сделано крайне лубочно, но принимая во внимание некий цейтнот, все-таки вполне сойдет. И неожиданно попросила Никиту предоставить зачетку, где поставленным движением руки вывела «удовл.» и чирканула автограф. Так Никита сдал последнюю в своей жизни сессию! И все стало хорошо!..
Если бы и как бы не так! «Все стало хорошо» – этот сюжет отчаянно выбивался из ткани Никитиной жизни... Придя в деканат и сдавая зачетный лист, Никита, поинтересовался, что делать дальше и куда ему теперь идти на практику… Ах, как он мог забыть, что нужно ведь еще сдавать преддипломный курсовик, и хотя он еще в сентябре успел утвердить тему, но совсем запамятовал, что для допуска к практике нужно еще получить добро дипломного руководителя, подтвердить свою адекватность и уровень, сдав курсовик- прообраз диплома… Эх, сколько же сложностей развели в этом образовании, думалось ему! Неимоверными хитростями Никита разыскал свою дипломную руководительницу совсем в другом корпусе, и та обнадежила, что курсовик ей нужно притащить завтра с утра, до полудня, и ни минутой позже. Хотя, по всем нормативам, его надлежало сдать на кафедру еще в конце декабря…
И ничего уже не оставалось, как мчать зайцем к дому, чтобы засесть за плотную работу по написанию курсовика. Времени оставалось мизер – часов 15-17, если верить разным данным часов. И Никита, ворвавшись в квартиру, и, приняв спешный, совмещенный с обедом ужин, принялся сочинять курсовик – быстро и качественно. С удивлением замечая за собой такой приток сил, что позволял даже наслаждаться процессом, и строчить проникновенно и мощно, настолько, что даже оставаться удовлетворенным и, чего уж, даже довольным результатом. И за всем этим не прочуял Никита, как в глубинах системного блока уже назревало предательство. .. Жесткий диск компа и раньше потрескивал и покрякивал, жил во многом своей жизнью. А тут и вовсе сильно сдал и приказал долго жить, уйдя в лучшие миры, закончил свою карьеру, сдох!.. Да так внезапно, что Никите только и оставалось, что констатировать безвременный уход и приговаривая: «На кого ж ты меня оставил?», лихорадочно искать решения… Одновременно сокрушаясь, что сам-то хорош, ведь будь хоть несколько бдительнее, внимательнее, чутче, то можно же было запросто успеть сохранить данные на внешний носитель, ведь флешок-то этих, кому каждый год на день рождения понадарят?..
После неуверенных попыток поковыряться в пыли системника, он понял, что это не выход из положения, а только сбивает весь творческий пыл. Но где найти компьютер уже… в час ночи? Вспоминал он и ноутбуке, временно отданном в ломбард. Старуха-процентщица долго упрямилась, не желая принимать всякий хай-тек к себе на хранение, но в последнее время, проникшись конъюнктурой времени, сдалась. И Никите теперь опять ничего не оставалось, кроме как вызвав такси, отправиться в клуб – компьютерный клуб, и попытаться в атмосфере всеобщего сетевого веселья, сотворить хоть что-нибудь веское, пристойное, открывающее дверь во следующую ступень студенческой игры в получение диплома.
В клубе было предсказуемо загружено: молодое поколение рубилось в игрушки нового поколения, то и дело делясь друг с другом смачными возгласами, угрозами и эпитетами. Но сейчас в их ряды вклинилось инородное тело, студент седьмого курса, пытающийся собраться с мыслями и восстановить сбитое дыхание вдохновения, отчаянно пробующий воссоздать по крупицам, по абзацам, тот дивный курсовик, уже почти написанный какой-то час назад, но покинувший этот мир вместе с тем жестким диском, прихватившим его с собой, в лучшие миры…
И, конечно, получавшийся результат этих клубных попыток оказывался несравненно хуже и грубее того оригинала, который светил даже похвалой, не говоря уже о пропуске на следующий уровень. Скверный вышел материал, прямо скажем, недостоверный и поспешный. И хотя Никита и сам признавал этот факт, но силы уже оставляли его, вдохновение покинуло, а до подъема оставалось не более четырех часов. Потому он и принял окончательное решение распечатывать и завязывать, а там – будь что будет. Оставалось лишь уповать на некое везение или равнодушие и невнимательность дипломного руководителя.
Тот день, самый последний день января, когда все решалось, 31 января известного года, как-то сразу не задался. Никита, сунув распечатку в сумку, вышел из дома. На него тут же набросился яростный ветер. С неба валил обезумевший снег. У парадной уже стояла карета. Карета скорой помощи, рядом с которой стояли правоохранители и здравохранители, и деловито о чем-то перекуривались. Сумасшедший автобус к метро не спешил показываться, а из маршруток тела уже буквально сыпались, ища опоры в дверях, и не приемля никаких пополнений. Наконец Никита сел в неуютный, заиндевевший и обрюзглый автобус, который вывернув к остановке, быстро вернулся в пробку. Пробку, возникшую по причине приезда, то ли принца датского, то ли президента российского, то ли всех их вместе взятых. Как бы то ни было, Никита изрядно опоздал в универ, сдавая курсовик в последние секунды допустимого. Дипломная руководительница нехотя приняла эту скромную, уже даже на глазок – по объемам работу, и велела приезжать завтра снова к полудню, когда соберется комиссия и будет вершить судьбы.
Назавтра же Никита, сделал все, чтобы приехать к 12:00, но все равно малька запоздал. Вскоре его вызвала на ковер комиссия, в которую входили самые авторитетные, а, следовательно, беспощадные преподы, декан и ректор. Комиссия тут же уставилась в Никиту строгими взглядами, держа театральную паузу, и лишь дипломный руководитель слегка покачивала головой. Наконец тишина оборвалась речью ректора, перед которой лежал несчастный курсовик, раскрытый, к тому же, на самой неудачной странице, и завела речь о том, что уровень курсовой преддипломной работы не оставляет надежд на дальнейшее обучение, после чего деликатно поинтересовалась у Никиты его отношением к службе в армии… Никита было заикнулся о возможности дать ему еще один шанс, наипоследнейший, после чего рассказал грустную историю про жестокий диск, но она не тронула сердец этих умудренных жизнью дам, ничего-то не понимающих в этих компьютерных дебрях, а только и знавших, что оттуда нынче качают не то что курсовики, но и целые дипломы, а потому относившихся ко всему этому пространству крайне враждебно. Подытоживая, ректор сообщила, что через год можно вновь попробовать свои силы, можно даже, при известных условиях, достичь просветленного состояния академического отпуска… Но Никита уже все понял и не слушал, и раскланиваясь, склонялся к выходу.
Минут через пять он уже брел окрестностями Фонтанки в сторону вокзала ожиданий. Случилось острое желание немедля, без отлагательств и тупняка, махнуть в пригород: «В Царское Село! или, может, лучше в Павловск?». Решение еще созревало, но и там и там открывались перспективы отменно подышать воздухом, потоптать снежок, зайти в придворную кафешку, где выпить обжигающего глинтвейна, закусывая медовыми пряниками… И бережно подумать о тех воистину огромных возможностях, которые открылись столь внезапно. «Вот ведь странно, –размышлял на ходу Никита, – странно все складывается, не по плану идет, не как принято... Всюду и везде меня выгнали… С работы поперли, теперь вот универ… Да, да, отчасти в результате моих действий или… бездействий, отчасти от… всяких там обстоятельств, моментов, аспектов. Надо же… как этот диск накрылся… символично… нашел время … Это же не жесткий диск, это жестокий диск! Да уж… Никита Рязанский, строил город и ему не хватило гвоздя… Но отчего на душе так спокойно, легко? Как будто не утратил, а приобрел. А сколько теперь времени есть! Как никогда! И все можно начать с начала, все… с чистого листа! В любом направлении, в любую плоскость пустить свои усилия… Тем более, что мне есть чем заняться. А так ведь… ну, зачислили бы меня на практику сегодня, загрузили бы башню всяким мусором, и было бы что? Чувствовал бы я себя так славно, если бы завтра на практику? Едва ли… То- то и оно… Да и практику чего? а так… хорошо, легко, свободно… и все впереди! И сейчас можно махнуть, куда вздумается… В Царское село! Или… все-таки в Павловск?»
- Записи извне. День девятый.
-
- f_soul41
- December 18th, 2011
Это последний мой день на Земле. Тут уже лучше, чем там. Что будет дальше, посмотрим. Это не худший день моей жизни. Просто последний. Волнений нет. Я в порядке. Моя жизнь – скучная история. Из нее не напишешь рассказ. Я и не пытался. Только мои мысли путались, слегка транслируясь. Пускай все случилось не так, как я того хотел. И было много такого, чего я не хотел. Но я полностью принял то, что получил. Все со мной ясно. Это уже не представляет интереса. Скоро в путешествие. По долинам добра и заповедникам зла. Это как всегда. Да, я буду скучать по привычным полям и краям, болотам и топям, берегам и каналам. Но может назавтра я их и не вспомню. Я недостаточно знаю, что будет дальше. Об этом здесь не принято говорить. Пограничники здесь несут другую роль. Особенно сблизился с пограничником Виктором. Блестящий специалист. Целитель целых душ. Психолог тонких материй. Он обещал позаботиться о моих мыслезаписях. Я больше не буду скучать о людях. Некоторым , висящим на волоске, предлагали вернуться назад. Мало, кто соглашается. Для этого нужны очень веские причины. Мне не предлагали. Но если бы предлагали, то я бы отказал. Это выше моих сил. Там – все чужое. Ничто не держит. Сегодня меня тут все подбадривают. Я и еще несколько выдвигаемся. Но поддерживают меня особо. За других еще молятся и они не утратили связь. Я же жду отправления с нетерпением. Мне нечего терять. Возможно, я не справлюсь с управлением собой. И буду осужден на млечные муки. Самим собойю Но есть возможность, что будет так, как я захочу. Впервые в жизни. В той жизни я шестеренкой крутился в обстоятельствах. Каждый день пытался сгладить вину. Смягчить падение. Снять боль. Я даже думал иногда, что проклят. Воображал себя то рыцерем, то пиратом. Примерял на себя все те роли, которые были мне недоступны. Отчаянно не хотел быть тем, кем стал. Нужно было только выучиться довольствоваться данностями, как есть. И тогда бы сложилось. Но мне не было отпущено. И я, ослепленный огнями витрин, сгорел как мотылек об лампу. Мотыльки ищут смерти и находят. Потому что тянутся к свету. Даже крошечная жизнь ищет света. И находит. И я нашел. Я тоже был крошечная жизнь. И кем бы я не был, я всегда оставался бы крошечная жизнь. Жалко живых. Плутающих в лабиринтах заблуждений. Заполняющих время всем самым странным. Подменяющих понятия в интересах сквозняков быта. А смерть – это смех.Тут я смеюсь, а улыбка не проходит. Там – сдерживал страх и слезы. И себя от смеха. Невыносимая атмосфера серьезности там облегчалась только смехом и самоиронией. Но смех бывает разный. Уже нет времени об этом. Мне тут уже намекают, что пора заканчивать эти интернеты. Что бесполезно что-то втолковывать живым. Они примут в штыки, отмахнуться, читать не станут. Заблокируют, как антивирус. Хотя их блокирующий антивирус - есть главный из вирусов. В том весь абсурд. Итак, это мой последний день здесь. И последняя запись. Там, куда я теперь, интернетов не намечено. Будет, чем занять время. Тем более, что времени нет. Меня предупреждают, что будет вовсю болтать между прошлым и будущим. И никакого настоящего. И будет носить по всей спирали и ее смыслам. Это сложно понять. Чую, моя теперешняя сущность растворяется. Я больше не тот, кем был дней девять назад. Я наконец становлюсь собой. Прихожу в себя. Примерно так. Все, ушел готовиться к стартам. Пока-пока. Я улетучиваюсь. Сейчас я понял, что есть летальный исход.
- Записи извне. День восьмой.
-
- f_soul41
- December 17th, 2011
Уже вовсю готовят меня. К переходу на новый виток. Очередному прыжку в неизвестность. Готовят, как космонавта. Хотя космос есть только подробная красивая картинка. Бутафория, каких свет не видывал. Ну а мне предстоят мытарства. Встреча со всеми своими страхами,противоречиями и слабостями. Их много. И меня будут соблазнять и искушать. Но мне не привыкать. При жизни я постоянно поддавался искушениям. Но теперь я не знаю искушений, которым я хотел бы поддаться. Эта учеба не похожа на ту, что там. Оно дается легко. Не как учение чуждым языкам и псевдоважным наукам. Когда сознание упорно отказывает таким знаниям в важности. Но общество кричит, что без этого никак. И нужно отвечать вызовам времени. А здесь нет времени. И все эти дни, а сегодня восьмой – дань условностям. Здесь я сам себе самодостаточное общество. Все вокруг – друзья и семья. Мир мой друг. На Земле было совсем не так. Хотя формально, по документам, я еще числюсь на землянином. Но и это условность. Мое сознание уже тянет к другой стороне тоннеля. Хотя там ждет неизвестность. Нестрашная неизвестность. А там, откуда я умер, неизвестность была совсем другого толка. Тяжелая, гнетущая. Я вдруг вспомнил, что всегда интересовался вопросами смерти. Иногда в ущерб самой жизни. Мне тут сказали, что это все же слишком. Но и не совсем уж бестолково. Потому что вся загадка жизни кроется в смерти. В самой жизни загадки нет. Но жизнь со всех пределов окружена загадкой – от рождения до смерти. Загадка и ее ощущение – это и есть подлинный космос. Его не увидишь в телескоп. Космос не снаружи, но внутри. И когда он переполняет, то душа взлетает. Иногда это называют счастьем, иногда сексом, иногда смертью. Разница существенна только на подслеповатый глаз. Нет, я не стал мудрец. Я бегло пересказывал, что сумел постичь. А это очень немногое. Если пройду мытарства, узнаю больше. Но мысль уже сейчас формируется вяло. Я сам становлюсь сплошная мысль. Единственная, но правильная мысль. Я не могу ее озвучить. Ради нее столо жить. И умереть поспешно. Но жизнь неизбежна. Как и смерть. Смерть дает ход все новым жизням. И открывает немыслимые прежде горизонты. Жизнь – это школа. Смерть – экзамен. Но мне его только предстоит сдать. Это и есть суд. Самосуд. И он самый гуманный на свете. Не какой-нибудь там верховный или конституционный, где сплошь шарлатаны. Там на Земле почти все есть смешная пародия. Как китайская подделка. Мир – это театр. И театр заштатный. Сильно переоцененный актерами. А актеры в нем люди. Но актеры средних дарований. Вся морда в гриму, а за душей ничего. Кроме мыслей о спасении своего тела от старости. От создания всяких удобств своему телу. Бывают, конечно, исключения. Я не был. А тело. С таким же успехом можно всю жизнь посвятить костюму. Беречь, носить только по праздникам. Я все равно сноситься, сколько не штопай. Так и я жил только по праздникам. Пробовал их создавать. Получалось редко. Но я жил в ожидании праздника всю жизнь. Но праздник не приходил. Откладывался на обозримое будущее. Вот-вот. И тут праздник принял облик смерти. Праздником стало избавление. И шансом сыграть в более осмысленную игру. Куда более важную и нужную. В жизни таких игр не предлагалось. Пускай и сама жизнь – игра. Но высокая ставка в ней одна – смерть. Этим словом пугают с детства. Сами не зная ничего. Смерть – это оборотная сторона монеты, где лицевая сторона – это жизнь. Но суть монеты, как мне тут сказали, кроется в тонкой линии ребра. Когда можно перестать жить и умирать. Завтра вечером я ухожу. Будет последний сеанс. И в путь. Сумку мыслей уже собрал. Всю свою жизнь я сумку собирал.
- Записи извне. День седьмой.
-
- f_soul41
- December 15th, 2011
Сегодня мои друзья пронюхали о моем уходе. Знакомый с работы передал. Объяснил, почему-то это не беру телефон. И в интернете не являюсь. Ну, огорчились. Появился повод собраться и выпить. Мне передавали хроники застолья. Обо мне там не больше, чем при жизни. Преимущественно о делах, долгах и бабах. Помню что и сам бывал на похоронах и поминках. И всякий раз удивлялся почему это действо всегда превращается в тематическое застолье. Ах, какой был человек. Не уберегли. Жаль. Выпьем с горя. Но нет теперь человека. А это значит, что нужно скорректировать свои записи в ежедневнике. С высоты полета моего духа все это кажется теперь бесконечно забавным. К чему там суету строили. Громоздили. Говорили чужие мысли. Выдавали за свои. Теперь я пересек черту. Точку невозврата. Я всегда мечтал путешествовать. Легко и беспечно. Но за всю жизнь был во двух городах. Пензе и Питере. В том измерении я не мог путешествовать. Я был привязан к городу цепями бедности и нужды. Путами обстоятельств и дополнений. Проблемы стали делом всей моей жизни. Я и сам не заметил, как стал мелкой рыбешкой в большей сети. Теперь меня подняли вверх. Я задохнулся. Но снова живой. Почему всех так удивляет смерть. Сама перспектива. Иногда я видел фотографии себя в детстве и фотографии себя в зрелости. Это два разных организма. Два разных сознания. Две разных сущности. Смерть – переходный этап к следующей ступени. Я по-прежнему не знаю, кто я таков. Куда иду. Это изумляет. И продлевает интерес к жизни. Жить всегда было интересно. Хотя очень часто и плохо. Это ничего. Так заведено. Хорошее есть хорошее только относительно плохого. Хорошее определимо только через плохое. Тоже мне открытие. Но на него не хватило и жизни. А сколько еще таких простых истин впереди. Мудро скрытых на самом видном месте. Я тут спрашивал одного, почему я был несчастен. Чтобы я не делал, я все равно был несчастен. В редкие счастливые часы я во всем видел подвох. И с радостью окунался в привычное состояние несчастья. Я ловил себя на мысли, что мне нравится быть несчастным. Когда мне показывали земные модели счастья, то я видел лишь дурман. И это был не самообман. Мне тут объяснили, что просто люди зачастую несчастны. Так уж сложилось. Одинаково несчастны в особняках Беверли-хиллз и хижинах на окраине Камбоджи. Условия жизни и театральность драм различны, а все же несчастность одинакова. Сегодня нас выпускали погулять. Тоннель выплюнул нас, своих постояльцев на Землю. Проведать родных и близких. Полетать над красотами. У меня нет родных и близких. Смотреть на друзей, узнающих о моей выходке через неделю, мне не было любопытно. Поэтому я попутешествовал. Я видел египетские пирамиды, пустыни, видел их плодородное прошлое. Я наблюдал дикую, в хорошем смысле, природу. Европейские города-карлики и Елисейские поля. Я пересек Атлантику и меня встречала Статуя свободы. Воды Миссисипи переливались для меня. Я в мгновение устремился к молчаливым статуям островов Пасхи. Потом облетел всю Россию. Она дымила трубами и поражала пустотами, редко обрывающимися городскими огнями. Побывал в Москве на Красной площади и на Старом Арбате. Закончив путешествие на Загородном проспекте Петербурга, где и жил последние годы. Тогда тоннель вобрал меня назад. Но я успел узнать счастье.
- Записи извне. День шестой
-
- f_soul41
- December 14th, 2011
Вопрос о моей дальнейшей судьбе открыт. Я пробовал узнать, куда мне дальше. Но мне не говорят. По всему видно, что и сами не знают. Со мной уже занимаются меньше. Поступает много новых. А я тут день шестой. Уже обжился. В ожидании следующего шага к небесам. Еще недавно я досаждал местным забавными вопросами о смысле жизни и своем предназначении. Они отвечали сложно. Но я так понял, что суть жизни в самой жизни. Как проживешь, так и помрешь. Тут идет в зачет именно качественная, а не количественная характеристика. У нас там любили выдывать за счастье всякую чушь, вроде прожить бы до 100 лет. Как будто жизнь – это курорт или свадебный круиз. Жизнь – это место и время боя. С самим собой и предложенными обстоятельствами. Комбинации обстоятельств бесконечно различны. Их не купишь за деньги. Но не бывает легких. Если родился богачом и живешь в достатке, то очень легко не познать свет. А там где я сейчас – много света. Это греет. Мне говорят, что это и есть Бог. Но я еще не знаю, что они имеют в виду. Если родился в бедности и грязи, то высока опасность погрязнуть в невежестве и бессилии на всю жизнь. Середнячи силятся стать богачами. Трясутся скатиться в бедность. Столько энергии уходит на стремление стать богатым, что страшно сказать. Здесь это видно. Все равно никому не бывает легко. Но есть люди, которым удается увидеть свет в царстве полутьмы. Только им и легко, и просто. Я не был таким. Всегда смутно догадывался. Иногда даже подозревал. Верил, но не знал наверняка. И вот теперь я здесь. В тоннеле ожидания. Меня может бросить куда угодно. Это еще вопрос нерешенный. Я пробовал задавать местным каверзные, на свой взгляд, вопросы. Если Бог мудр и справедлив, то почему он обрекает на муки живущих людей. Не проще ли устроить все на Земле по совести и разуму. На что мне отвечали, что не проще. Не говоря уже о о том, что я противоречу сам себе, ведь разум извечно вступает в конфликт с совестью. И каждый выбирает для себя сам. Все сам. Да и Господу видней. И нет, это не походит на чиновничий беспредел. И здесь каждый выбирает сам. Каждый, кто волен выбирать. Это сложно объяснить. Сегодня меня вызывали. Даша Машина, практикующая вызывание духов, прознала про мой уход. И достучалась. Спросила, как у меня дела. Я ответил, что бестелесно. Из вежливости поинтересовался, как там у нее. Она сказала, что ничего. Я не понял, что она имеет в виду, но промолчал. После чего она принялась выпытывать у меня имя своего будущего жениха. На сей счет у нее имелись некоторые догадки и надежды. Но я ответил, что такой информацией не располагаю. Да и стоит ли знать, я не уверен. После чего интерес Маши к нашему диалогу заметно угас. Эх, бабы. Нет бы подумать о будущем масштабно. Ведь оно грандиозно, не смотря ни на что. А они все за старое. Как маленькие. Сегодня к нам попал презабавный француз. Он наотрез отказывался признать, что умер. Требовал неопровержимых доказательств. Грозился подать в суд за похищение в европейский суд по правам человека. Урезонили его с трудом. Пришлось применить к нему наспех скроенный видеоряд худших эпизодов жизни. Мне было дозволено участвовать в монтаже. Хорошая примета.
- Записки извне. День пятый.
-
- f_soul41
- December 13th, 2011
Я давно подозрительно относился к числу 27. В связке со словом лет. Многие известные люди умерли в 27 лет. Джимми Хендрикс, Дженис Джоплин, Курт Кобейн. Да много там кого в клубе 27. Это были разные люди. Я же никогда не был известен. Даже внутри своего двора. Я не в числе знаменитых рок-музыкантов. Может, это к лучшему. Может потому, что никогда не применял наркотики, так как считал их безнравственными. Хотя при жизни я называл их просто дерьмом. Тем не менее умер в ту ночь, когда мне исполнилось бы 27. Я особо не готовился к празднику рождения. Какой тут праздник, когда дел полно. На Земле бытовала присказка про скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Мне же никогда не хотелось, чтобы обо мне судили по друзьям. Тем самым друзьям, которые сегодня даже не пришли на мои похороны. Они и не знают. Мобильный разрядился еще на первый день. Они, решили, что я ушел в загул. Путая меня с собой. Не стали пробовать поздравить не по телефону. Никого не осуждаю. Я в жизни не питал иллюзий на этот счет. Просто такой сложился круг. И я не мог выйти из круга. Из альтернатив оставалось только быть в полном одиночестве, изоляции. Теперь я понимаю, что одиночество куда честнее. Быть наедине со всей мировой культурой и небесами, куда полезнее, чем болтаться в обществе циничных и лицемерных типов. Их ждет много сюрпризов по попадании сюда. Или туда. Я заранее им сочувствую и прощаю. Но ничем помочь не могу. Как не мог помочь и в жизни. Потому что уровень самоосознания и развития задан не мной. Я и сам хорош, что поддерживал видимость дружбы. Но моя среда меня слишком сковывала и снедала. Во мне не хватало энергии, чтобы все переменить. Но в моей жизни не нашлось места ни геройству, ни значительным событиям. Не было ни дружбы, ни любви. Зачастую я завидовал тем, у кого она есть. Чаще мне было просто все равно. Мне казалось, чем я хуже, я тоже достоин. Ведь я же, в сущности, был неплохой человек. Во многих отношениях лучше тех, кого любят, тех, чьей дружбы ищут. Но я не припомню случая, когда бы девушка искала моей любви. А кто-то дружбы. Но я все мог дать. Сам я иногда навязывал свою персону цветами, а дружбу бутылкой. Но это было неискренне и быстро кончалось. Мне все понятней, почему я здесь. Во всем этом много печали. Я начинаю понимать, почему меня не пускают в край. Но все же и не изгоняют в сад. Я старался быть нормальным в то время, когда нормы перекошены. Это приносило страдания. Но все необходимые нормативы были во мне. Когда я бывал на грани ошибки, внутренний голос давал мне нужные советы. Но часто я их презирал и поддавался перекошенным нормам. На утро раскаивался, но что теперь. Когда на мои похороны пришло 10 человек. С работы. Хозяйка позвонила им туда, на работу. И человек 10 пришло. Начальник сказал слова, что я был недурен как работник. Коллеги сказали, что я был добрый, но и нормальный. Подумали, кто во что горазд. Слез не капали, да и с чего. Мрут кругом как мухи. Бывает, что неподалеку. Но то, что может быть скоро настанет свой черед, никто не задумывается. Я тоже так мыслил. Собирался что-то там строить. Всегда сам не зная что И вот я здесь. На казенных харчах. Много думаю.
- Записи извне. День четвертый
-
- f_soul41
- December 11th, 2011
Что ни говори, но место, где я сейчас, внушает. Сегодня показывали историю. Очень многое происходило не так, как нам преподавали. Там история – это истории. Сейчас изучить можно именно те материалы, которые подлинны. Но я не буду об этом. Всем свое время. Возможно, читателя сего не интересует ничего, кроме своего самочувствия. Не исключено, что и нет никакого читателя, как вроде как, нет и писателя. Думаю, меня принимают за шарлатана. А ведь мои записи – наглядное подтверждение жизни после жизни, ее нескончаемости, непрерывности. Похоже, и это не тянет на сенсацию. Мне тут сказали, что к вечеру соберут подборку лучших эпизодов из моей жизни. И худших тоже. По моим ощущениям, худших было всяко больше. Но мне тут сказали, что все как раз наоборот. Просто я не умел этого учесть. Когда шла череда неприятностей, это был сигнал. Я же понимал это враждебно. Как дикарь признаки цивилизации. Сигнал говорил, нужно многое переменить и переосмыслить. Я же понимал неприятности буквально. Иногда их становилось слишком много. Все вокруг кричало, что нужно принимать меры. Я игнорировал. Мне тут сказали, что это удивительное поведение. Но типичное. Люди частенько бывают глухи. И глупы, и слепы. Я не являл собой исключения. Теперь работа над ошибками. Продленка. Мне эти слова знакомы из общей массы, я их не проходил. Здесь многое по-другому. Слова витают прямо в обстановке. Выбирай лучшие, точные. При жизни моя речь была более скупа. Мне тут рассказали, что речь – это мысль, выраженная механически. Если у человека нет интересных речей, то и мыслям достойным взяться не от куда. Да и наоборот. При жизни меня сопровождал наставник – внутренний голос. Я редко прислушивался. Мне тут объяснили, что это я зря. Мог бы прожить лучше. Но уж прожил, как прожил. С оглядкой на внутренние законы совести. Плохого я не творил. Но и отступался. Видеоряд, который сейчас монтируют по моей персоне, должен это наглядно мне доказать. Я часто раскаивался, но не знал кому. Меня научили в детском доме, а затем в обществе, что Бог – это сказки для наивных. Что жизнь – это что-то вроде Диснейленда. Чем больше денег, тем больше билетов на посещение аттракционов. Но для чего вообще крутится весь этот механизм, гражданская философия не объясняла. Ведь Бог – он как Дед Мороз, которого не бывает уже лет с пяти-шести. А подарки подкладывает всего лишь рука человечья. Что ей движет? Не важно. Но как только рука перестает подкидывать подарки, то и любовь к руке дающей тает. И этот принцип перенесен на все. Но подарки мне были малознакомы. В детском доме откуда я вышел, все больше дарили затрещины. Много лет позже я выяснил, что бывают и подарки. Меня это не смутило. Я и сам научился делать подарки. Иногда оставался не понят. Сегодня я больше обычного в интернете. Но интернетом это называю условно, поскольку он трехмерен и многозначен. На Земле без изменений. Много насилия и лжи. И до тех пор пока они не задевают лично, они не волнуют людей. Земля сама, как обитель зла. Это мне теперь становиться ясным. Я не с обиды так пишу. Я теперь все простил и сам почти прощен. Но только почти. Многие хорошие люди уходили раньше, а их жалели. Как будто им не повезло. А дело, похоже, обстоит ровно наоборот. Не повезло тем, кто остался жить во лжи. Ладно, меня уже зовут к просмотру. Видеоряд изготовили.
- Записи извне. День третий.
-
- f_soul41
- December 11th, 2011
Сегодня меня нашли. Конечно, не совсем меня. И нашли относительно, частично. Обнаружили мое тело. То, что все эти годы называли и считали мной. Мое тело не было прекрасно. Но и ужасно оно не было. Но они его все равно нашли. И теперь считают, что меня нет. Мне тут показали, как это было. Хозяйка подкралась к моей комнате, прислушалась. Услышала тишину. Это ее взволновало. Еще два вечера назад я пообещал ей рассчитаться за снимаемую комнату. А сам не рассчитался. И носу из комнаты не казал. Ее это огорчало. Ведь я снимал эту комнату третий год. И прежде не подводил. Хозяйка стучала в дверь, но я не отворял. Тогда она заподозрила недоброе. Сходила за запасным ключом. Войдя в комнату, она огорчилась совсем. Ей стало ясно, что теперь я не сумею ей оплатить за прошлый месяц. Но когда она порылась в комоде и нашла денег больше, чем полагается за месяц проживания, в ее настроении случились перемены. Душа наполнилась радостью. Ведь теперь можно вселить другого жильца, с меня взятки-гладки. Да и деньги, ставшие ничейными, теперь можно взять себе. Ведь меня уже не бывает. Затем в ее душе взяла верх досада. Ведь хлопот теперь со мной не наберешься. Планы хозяйки сходить на рынок оказались под угрозой. Всему виной я. Повременив, она вызвала бригаду скорой помощи. Чтобы зафиксировать факт моей, якобы смерти. Бригада приехала. Заполнила нужные бумаги. И заодно украла мой мобильный телефон. Он все равно разрядился от пропущенных звонков с работы. На работе же решили что я, в силу молодости, загулял. Хотя за все предыдущие девять лет службы за мной такого не замечалось. Никого мое полное отсутствие не взволновало. Я, по причине своего характера, так и не поднялся по служебной лестнице. Но все же и не опустился. Я всегда подозревал, что чем выше, тем хлопотнее и беспокойнее. А потому и не стремился. Такая позиция не находила понимания у других. Им казалось, что чем выше по служебной лестнице, тем веселее бывает жизнь. Иногда и я попадал в плен перспектив. Когда хотелось произвести благоприятное впечатление на ту или иную девушку. Но они меня все равно не любили. Говорили, что я герой не их романа. Не бандит, не олигарх, даже не поэт. На счет последнего они ошибались. Я пробовал. Получалось весьма печально. Теперь кто-нибудь найдет тетрадку с моими стихами, и пробежав по первой странице, выкинет в мусорное ведро. Откуда рано или поздно тетрадь попадет на кладбище вещей. Это ничего, что хозяйка взяла мои деньги. Мне их не надо уже. Да и тогда было надо не слишком. Я и сам взял у банка кредит. Теперь не отдам. Возможно их расстройства по поводу моего перехода в мир иной – будут самыми искренними. Хотя, строго говоря, ни в какой иной мир я пока и не перешел. Застрял где-то между. Мне и при жизни было было свойственно застревать. В лифтах, в противоречиях. С работы пораньше пришел мой сосед Федот. Студент. Тоже сделал вид огорчения, что меня не стало. Позже тайком проник в комнату в поисках денег, но не найдя таковых, стырил флешку и диски. Другому соседу безупречно подошли мои туфли и кроссовки. Так я послужил людям. Ну и денек.
- Записи извне. День второй.
-
- f_soul41
- December 8th, 2011
Я так понял, что не могу делать записи в старый, земляной дневник. Какие-то проблемы с протоколированием и синхронизацией. Мне устроили новый дневник. Принцип работы ясен не вполне. Когда в моей голове появляется мысль, она фиксируется на экране. Экранируется напротив лица. Хотя у меня больше и нет головы с лицом. Ни рук, ни ног. Ничего такого. Когда я думаю внимательно, то появляется текст. Если просто думаю, текста нет. Это интересная находка. Здесь ее правда называют морально-устаревшей. Только для любителей старины. Приверженцев вести дневники. Таких здесь мало. Люди моей раскладки ума редко ведут дневники. Народу тут толпа. Но просторно, как в музее днем. Мне по-прежнему не ясно, для чего я умер. И для чего я жил, тоже ясно не очень. Мне тут сказали, что я пойму позже. Время подумать у меня будет. И оно действительно есть. Почти все время. В интернете дают посидеть примерно час по земляному времени. Больше не разрешают. Вредно. Самого времени здесь тоже нет. Пространство условно, как пластилин. И возможность записи в дневник ограничена одной страницей вроде ворда. Это по мне не продумано. Но поле заполняется как кувшин. Но мне тут объясняют, что во всем нужна умеренность. Тогда будет уверенность. Мне не хватало этого свойства в жизни. Потому и поник досрочно. Мне тут сказали, что здоровье мое было подорвано. Я его не уберег. Но это ничего, потому что всему отмерен свой срок. Я отбыл свое на Земле. Хотя то, что мы считаем Землей - это тоже лишь забавная оптическая иллюзия. У меня нет слов объяснить. И сам пока понимаю слегка. Помрете – поймете. Кстати, раз уж мой дневник нов, то никто не ведает, кто я таков. Меня зовут Владимир Вован. Забавная комбинация, знаю. Уродился в Пензе, где и встретил детство. Мои родители погибли в перебранке, когда я был семи лет. Остальная родня отказалась от меня, считая лишний ртом. Государство определило меня в детский дом. Питание и обстановка были скудными. Но я этого не знал. Думал, что просто весь мир такой. Пока я мужал, мне было сложно преодолеть в себе это заблуждение. Я не роптал на судьбу. Я даже не думал, что и у меня тоже есть судьба. Считал это привилегией богатых. Когда нас выпустили на волю, мы с Игоряном Черенковым поехали в Питер, работать в порту. Нам хорошо платили, но работа была на износ. Двое суток работали, двое суток спали в снятой комнатенке. В таком режиме прошел год, которого не было. Но этот год позволил сделать изменения в судьбе. И начать жить получше. В итоге меня взяли на кабинетную работу, которой я и отдал последние девять лет своей жизни. Если бы я знал, что они последние, то провел бы их иначе. Мне тут сказали, что мое решение переехать в Питер стало для меня роковым. Сырой климат, много курения и тяжелая портовая работа, не пошли мне впрок. Но я не жалею. Я выбрал себе это сам. Только в последние девять лет я стал тем сознанием, которое думает сейчас. До этого я не думал, и был как животное. Проблески мысли, признаю, случались. Но редко. В последние девять лет жизни мне не удалось стать хорошим человеком. Но удалось и не стать плохим. Мне тут сказали, что это нормально. Когда я видел зло, я всегда его осуждал. Но и не предотвращал. Это мне и вменяют в вину. Но мне не стыдно. Понимаю, что жил хуже, чем мог бы. Но и не против сердца. Мой язык тут стал мне несвойственным. Но это не обидно. Пора дальше. Зовут на процедуры.
- Записи извне. День первый.
-
- f_soul41
- December 8th, 2011
И все-таки умер. В последнее время я чувствовал себя весьма скверно. И вот. Вот результат. Я долго ждал перемен. И неожиданно дождался. Мне тут сказали, что это ничего. Такое случается со всеми. Рано или поздно. Переживать нет причин. Худшее уже позади. Или впереди. Это, как знать. Самое время передохнуть. Так мне тут объясняют. Пока я не очень понимаю, что и к чему. Вчера вечером посидел перед сном в сети, лег как обычно. А когда проснулся, мне сразу объяснили, что на работу можно больше не ходить. Торопежке конец. Теперь я буду девять дней жить в другом месте, пока не отправлюсь в суд. Судить меня, я так понял, будут. Это типичная практика. Как мне тут сказали, мои шансы на победу весьма неплохи. Но все же и не слишком уж хороши. Пойти в сад или отправиться в край – такие перспективы. Первое плохо, второе хорошо, но я не знаю, что к чему, мне почему-то уже все равно. Может быть, с непривычки. Еще вчера я много думал, где бы раздобыть деньжат и как исправить свою жизнь к лучшему. А уже сегодня нечего исправлять. Это ощущение ново и необычно. Теперь мне остается ждать своей участи. За меня должны молиться, но пока никто этого не делает. Никто еще и не знает, что я помер. Это произошло примерно 2 часа назад по ленинградскому времени. Мне тут правда подсказывают, что Питер также иллюзорен, как Питтсбург, Пекин или Париж. Как все, что я знал. О чем я вообще? Пока все никак не отойти от той жизни. Она была быстра и нелепа. Мне тут сказали, что в последнее время поступает много таких как я. Которые и после смерти первым делом лезут в интернет, чтобы обновить новости и удивить друзей. Тут обычно выясняется, что никаких друзей тоже никогда не было. Это индивидуально. Некое подобие интернета тут ввели, специально для таких как я. Вернее, интернет – это некое подобие того, что уже есть здесь. Там где я сейчас – диковинное место. Что-то среднее между тоннелем и залом ожидания. Я тут новенький. Приняли нормально. Пока не освоился. Да и когда тут, пока разбирался с этим соединением к сети, больше часа ушло. Интернет тут летает в буквальном смысле слова. Довольно сложно объяснить, как оно работает, отложу на следующий раз. Мне тут сказали, что туда, где я сейчас, берут не всех. Не в том смысле, что берут каких-то особенных и уникальных, а как раз наоборот. Таких, которые недостаточно хороши, чтобы сразу отправиться в край, но и не слишком плохи, чтобы изгонять в сад. Мне тоже при жизни не показалось, чтобы я был подлецом или добряком. Я просто был. Как крона дуба или песочная насыпь. То есть явлением природным, изначально незамутненным. Да что значит был, я и сейчас есть, просто в ином режиме. Точнее, качестве. Моя речь, вернее мысль, нескладна, но тому есть объективные объяснения, о которых потом. Пока сложно отвыкнуть от жизни, которая была. Оказывается и я был не тем, за кого себя воспринимал. Иногда мне удавалось это подозревать, но я отметал эти мысли. Представлялось, что смерть - это не ко мне, а тут… Ладно, ко мне тут пришли за уточнениями к биографии. Везде бюрократия.
- Цари горы, или, типа, дебаты. Ч.1
-
- f_soul41
- November 19th, 2011
Дело в том, что Никита еще иногда интересовался политикой. Сама же политика и ее политики уже давно не интересовалась Никиткой. Равно как не интересовались они ни Яшкой, ни Янкой, ни Федькой, ни Фроськой. Потому как чего с этой нищеты мещанской взять? Ни бизнеса у них отлаженного, ни имущества нажитого за душой нет. По-видимому, и самой души-то нет. Только плоть и кровь, которые заняты бессмысленной возней за существование, где-то за околицей серьезных мировых процессов.
Лишь в предвыборное время со стороны власть предержащих просыпался легкий налет интереса по отношению к ведомому народу. Пускай и скверный попался народишко в управление, не умеющий понимать всей глубины и гения проводимых реформ, а только кряхтящий, ерзающий, досаждающий, как клоп. Не смекающий стихии большой политики, а потому склонный во всем всегда винить власти. Простить его, дурака, можно: народец, хоть и скверный, а все же угодливый, внушаемый, легковерный. И ему помогать немного надо бы, подкидывать корма и работенку, чтобы совсем уж не запаршивел и не захирел.
Скверный, в понимании политиков, народишко, в свою очередь относился к изворотливым дядькам от власти соразмерно неприязненно. Примерно как коренной житель дома, к которому изредка наведывается, когда совсем уж прижмет, надоедливый алкоголик-сосед, который в минуту жизни трезвую, возвращается из мира грез, и обдумывает, как бы туда вернуться. И придумывает всегда одно: приходит и просит дать в долг, сердечно обещая, что уж на этот раз обойдется без обмана, не как в прошлый раз, теперь уж он отдаст все сполна, теперь-то есть на то все предпосылки. Нужно только еще чутка обождать, и все станет по уму… Можно, можно и прогнать такого соседушку за порог или еще чего, только ведь он, ирод, все равно проходу не даст своими уговорами поверить ему на сей раз. А может, напротив, и под дверь нагадить, в припадке мелкой мстительности, характерной таким персонажам. Такие они есть, наделенные свободой делать все что вздумается, вопреки законам и здравому смыслу, тем и берут. Так что бывает проще держаться подальше от такого соседства, или дать ему тридцатник на портвейн в вечный долг, чтобы глаза его не видели на время, пока он во власти дурмана и самоуважения.
И каких только искрометных обещаний не выдумывали придворные фантазеры, чтобы народ в основной своей массе снова купился на старую обманку, или же откупился от навязчивого к нему внимания. Мол, сделаем все, как вы любите. Проголосуете что надо, и водка, вопреки коварным замыслам наших идейных оппонентов, дорожать не станет. Ничто не станет дорожать, голосуй! Зарплаты взрастут и вскочат. Кабинетная сволочь перестанет мешать вашу кашу и клянчить взятку. Всех злых и коррумпированных со службы уволим в негодность, хороших и гуманных – разыщем и назначим. Бюджетникам – расширенный бюджет, молодежи – модный гаджет. Каждому свое. Голосуй, кому говорят!
Дело в том, что Никита ехал в вагоне метро, приняв сидячее положение, и видел фантастический сон, в котором Россия воспряла ото сна. Долгожданные разительные и поразительные перемены начались в поднебесной России сразу, как только к власти, путем честных и свободных выборов, пришли приличные господа. И первым делом вспомнили, что вся их деятельность и природа должна быть подчинена служению интересам народа, того самого, который их к власти и привел, тем самым вручив широкие полномочия и даже священный ядерный чемоданчик. И даже те, которые голосовали против – это тоже ведь публика, и ей нужно уметь угодить и убедить. В считанные месяцы новым правителям удалось немыслимое – найти и сформулировать национальную идею. Ее замысел оказался неожиданно прост и доступен для понимания: чтобы жителям страны жилось хорошо, а держава крепла. Пусть и не всем и не сразу наступит хорошо, но все-таки большинству и в обозримом скоре.
Страна, меж тем, расцветала на глазах. Для этого оказалось нужно не так уж и много. Просто пресечь повальное и повсеместное воровство и кумовство. По принципу, уж ежели взялись строить дорогу, уважаемые, так стройте всерьез, и без всяких выдумок с дешевыми примесями и чернорабочей силой, чтобы через год вновь выиграть тендер на ремонт той же дороги, и вновь увести денег из бюджета, не забыв отстегнуть наверх. Не надо больше наверх. А если не справились с поставленной задачей, то ищите себя в другой профессии. Квалифицированная и многозадачная биржа труда, к вашим услугам, господа. А прежде, извольте, объясниться перед обманутыми гражданами, со сметой в руках, как и куда израсходованы деньги, вашими корыстными деяниями, возможно, превратившиеся в антиденьги, в убыток и пшик. И если объяснения никого не устроят, если в них будет серьезный изъян, то тюрьма. Никакой фантастики, утопии или революции, просто закон и порядок.
Неведомо как, но приличным господам от власти удалось взять под контроль все эти бескрайние дороги и многолетние стройки века. Чиновничья братия, уловив нюхом ветер перемен, прекратила ждать взятку и молчаливо приступила к выполнению прямых обязанностей. Взяток теперь боялись, как огня. Полиция, вспомнив про преступность, начала активно ее изводить и выводить из себя, а не как прежде: конкурировать с ней или же состоять на службе. Деморализованная организованная преступность в панике паковала чемоданы, понимая, что перспектив у них тут по жизни теперь никаких, и самое время подыскивать себе новую родину. Как и в древних Афинах – всех опасных и вредных изгоняли за государственную черту к чертям собачьим. Пришедшая в праведное движение Россия, возвращалась к истокам и традициям исконной демократии как народовластия, к земским соборам. Так народ перестал пить и грустить, но взялся за руководство страной, начиная прямо с родного подъезда. И всякая кухарка рулила государством умело и мудро.
Важно, что ростки гражданского общества давали всходы. Когда на улице на кого еще вдруг нападал распоясавшийся мужик или таджик, так случайные прохожие, презрев страх и робость, вместо того чтобы отводить глаза и ускорять шаг, дружно вписывались за жертву нападения, понимая, что на его месте могли быть и сами они, и близкие люди. А если и дальше проходить мимо, то рано или поздно непременно окажешься в роли потерпевшего, потому как криминальная сволочь чует слабость и начинает продолжать. Теперь же выкрутив ноги-руки-крюки незадачливому бармалею, перевязав его невесть откуда взявшейся веревкой и заклеив пасть скотчем, сознательное общество дожидалось приезда честной и неподкупной полиции, которая дальше с ним по всей строгости обратится, за откат от добычи не выпустит, над предлагаемой взяткой от сообщников расхохочется, потому что знает твердо, что опасным животным полагается сидеть в клетке, а не гастролировать по городам и весям.
Так победили. Исчезла атмосфера страха и предчувствия надвигающейся катастрофы, с коими жили многие поколения отцов и дедов. Ушли в книжное прошлое застенки и вонючие проволоки одной эпохи, разрушительный разброд и ровное равнодушие другой. Казалось, все прежние ужастики истории не могут быть правдой, фольклорные бабушкины сказки-страшилки, ей-богу, не имеющие ни малейшего касательства к здешним землям. Люди, сбросив кандалы недоверия и остервенения, принялись дружить личностями, словно случайные попутчики в поезде, вот так запросто делясь своими соображениями и переживаниями, задорно повествуя интересные случаи из накопленного через жизнь опыта. Прямо в вагонах метро стало доступно весело и познавательно проводить досуг, сколотив компанию по интересам и, не стыдясь тут показаться неуместным, высказать свое самое важное. И как-то вдруг пронзительно и самоочевидно становилось, что Россия держится и держалась все эти годы на крепком, но женском плече. Ведь не будь сдерживающего женского начала, так все мужичье России, только и делало бы, что играло в войнушку за деньги, ресурсы и власть, а в моменты тягостных перемирий не знало бы куда себя деть от растерянности и непонимания, куда вдруг делись все чистые носки… И как, как же красиво и корректно обвязать вокруг шеи этот дрянной галстук, чтобы висело красиво, как на картинке, а не как в зеркале. Не проще ли отыскать бабочку? Но где и как тут найдешь, в этих забитых под завязку всяким пыльным старьем шкафах. В такую минуту порывает открыть в знак протеста холодильник. Но там пусто и холодно, как на душе. Лишь пара бутылок пива и давешняя сарделька, отбивающая всякий аппетит, если он и просыпался, просыпался , просыпался… Здесь как раз сильное женское плечо встрепенулось, взбунтовалось и проснуло. И взлелеянная никитиными грезами Россия… сделалась нереальной, став воспоминанием о несбыточном.
Судя по веселым взглядам попутчиков, Никита смекнул, что прикорнул непосредственно на плече у женщины взрослых лет, и та, вроде как, и не возражала, но только до тех пор, пока не приблизилась к пригодной для выхода станции. Тяжелое втягивание и пробуждение давали понять, что это та самая Россия, в которой он засыпал минут, может, десять назад, – несчастная и неприветливая, немытая и настороженная, – в которой хочется уснуть при первом выпавшем случае. Уснуть как можно дальше, а иногда и навсегда.
Поднимаясь по эскалатору, Никита обратил внимание на три пропущенных вызова на мобилку. Это звякала давняя знакомая, записанная в телефонную книгу как «Палмер» – так уж все ее звали и знали, хотя ее паспортным именем значилось Лариса Полумерова. Никита ступил на землю и перезвонил.
- Алло, Палмер, привет, звонила? Я тут спал немного.
- Привет, Никитос, звонила, звонила. .. Мне тут нужна твоя помощь. Даже можно сказать, участие…
- Ясно дело, просто так ты никогда не позвонишь!
- Да, не обижайся уж, у меня тут такой завал, сам понимаешь, дела. Ты же помнишь, что я на ТВ работать ушла... С тех пор со временем засада.
- В засаде как раз со временем все нормально бывает… Так что там тебе за… участие нужно? Сразу предупреждаю, что… интервью я не даю. Но если твои боссы срочно требуют репортаж обо мне, то можешь обратиться в мою пресс-службу, у них там есть много талантливых заготовок, одобренных лично мной.
- Все шутишь! Как сам-то? Где сейчас трудишься?
- Эээ… как бы тебе сказать… на днях перестал быть кочегаром…. сейчас есть у меня тут планы, долго объяснять. При встрече.
- Ну, ты даешь! Надеюсь, ты мечешься не между карьерами грузчика и охранника? Или твоя пресс-служба комментариев пока не дает?
- Шутка засчитана. Нет, у меня тут неожиданный поворот намечается. Ты удивишься, но пока молчу.
- Заинтриговал. Ладно, Никит, перехожу к своему делу. Тут такая проблема… Скоро же выборы, слыхал? Ты, помню, политикой интересовался же?
- Ну… как тебе сказать… на данный момент, это не совсем так. Сложно интересоваться тем, чего нет.
- Ладно, не суть, это даже не обязательно. Короче, у нас завтра днем в студии запись программы будет… Ну, типа, дебаты. Мне поручили собрать публику-массовку. Главный редактор требует собрать побольше молодежи. Вроде как нужно наглядно показать, что молодое поколение вовсю интересуется политикой и способно влиять на судьбу страны. Ну, сам понимаешь, показуха-заказуха, но я тут инициативу проявила на днях… Теперь не знаю, где народ набрать. Приходи и захвати с собой кого-нибудь, а?
- Ну не знаю, Лара, у меня были немного другие планы на воскресенье, если честно. Да и светиться на таком мероприятии, как-то не с руки…. Ты меня прости старика, но смотреть на эти рожи сил нет, и так они перед выборами оживились, я смотрю.
- Никит, да не будут там тебя показывать, посидишь где-нибудь на галерке, ну, может и мелькнешь слегка, ерунда… Да и кто эту туфту смотрит еще… сам подумай, все и все понимают. Чисто для галочки действо, вроде как политическая борьба, плюрализм мнений, все дела. Приедешь, поприсутствуешь пару часиков, а потом пойдем с тобой, посидим куда-нибудь. Выручай. С меня чай.
- Так…сказал бедняк. Не поверишь, но я все еще помню, как ты мне тогда в универе подсобила… Времени у меня сейчас, по правде, много, так что чего уж, приду. Заодно расскажу тебе о своих перипетиях. А ты мне о своих.
- Спасибо, Никит, выручил, а то что-то кому не позвоню, все наотрез. У всех дела, понимаешь!
- Да, я их вполне понимаю! Тратить свое время на болтовню этих проходимцев, действительно, весьма неразумно, но раз уж я твой должник, то придется сходить на эти ваши «типа, дебаты».
- Ладно, Никит, уже заболтались, завтра поговорим, позвоню еще. Чао!
Пока Палмер убалтывала Никиту, тот, сжалившись над девчонкой, раздававшей у метро листовки, принял из ее рук сразу несколько таких, дабы бы она поскорее убиралась с дубака домой, и не ознакамливаясь с содержимым листовок, сложил их в карман куртки. Придя домой и, приняв крепкий кофе, он принял заодно и очень непростое решение постирать куртку, а то совсем где-то запачкалась. Вынимая из карманов различные вещи и предметы, Никита наткнулся на взятые у метро листовки, и прежде чем по привычке выкинуть рекламный мусор из серии «как быстро разбогатеть, ничего не делая» или «научись зарабатывать на бирже, а если не получится, то хотя бы на барже», бегло пробежал по заголовку. Тот заинтересовал новизной. На лицевой стороне черным по белому было лаконично выведено манящим шрифтом – «Царь горы».
На оборотной стороне объяснялось, что по всей стране стартует отборочный этап соревнований по древней русской забаве: игре в царя горы. Победители городских и региональных соревнований схлестнутся в финальной битве, которая пройдет в феврале на Урале. Цель и регламент игры следующий – сколотить команду из пяти персон и начать восхождение на вершину. Но мало взойти на вершину, нужно там еще и закрепиться. И отстаивать свое право на первенство всеми доступными методами. «Царь горы» , – пояснялось в листовке, – это Ваш последний шанс почувствовать себя на высоте, то есть хоть в чем-то преуспеть в жизни. Когда Вы окажетесь пред вратами Божьими и апостол Петр спросит Вас – чего Вы добились в прожитой жизни, то Вы сможете веско ответствовать, что были не хреном с горы, а Царем Горы. И в сем величавом одиночестве, Вам удалось многое понять и постичь. И достичь таких духовных вершин, с которых мыслим только один путь – путь добродетели и созидания. И если Вы в достаточной мере наделены даром толкаться, пихаться, бодаться, сталкивать вниз, опрокидывать через бедро, и прочим полезным для игрищ телодвижениям, то просим вас по адресу Пулковские высоты, каждую субботу. Маломощных и слабосильных просим не беспокоиться и не беспокоить. Руководство проекта «Царь горы».
Нет, Никита не подумал, что ему срочно стоит собирать команду и пробовать стать звездой «Царя горы». Преуспеть хоть в чем-то в жизни – звучало заманчиво и заразно, чего уж. Вот только думалось, что все это сильно смахивает на очередное оружие массового отвлечения перед выборами. Пускай народ выпускает пар в развлечение. Пускай бегает в «Царя горы», забивает голову турнирными раскладами, азартом и интригой, лишь бы только не задумывался, не находил на то времени, почему это в стране случается столько сомнительных и спорных вещей. Хотя, как знать, быть может мозг просто привык уже во всем видеть подвох и двойное дно? Может кто-то искренне пытается возродить русские традиции, таким вот скрещением игр в царя горы и стенка на стенку, хоть и избрав на то коммерческую форму развлечений и досуга. Имеет ли данный «Царь горы» отношение к выборам или не имеет, вот в чем стоял вопрос. И ответ на него можно было выдать только условно-приблизительный: «Да нет, наверна…»
Единственным, кого удалось склонить к участию в так называемых дебатах, оказался Димас. Денис же весьма умело соскочил, прикрываясь каким-то сногсшибательным концертом, которого якобы ждал целый год, потому приглашение на концерт политический, воспринял как оскорбление вкуса. Когда ребята подъехали к студии, ажиотажа там не царило. После некоторого выжидания, перед политически-озабоченной молодежью произошло явление мужика в бороде, объявившего, что именно он будет руководить такими процессами как усаживание по местам и выстраивание эффекта присутствия широких масс. Воронежский акцент выдавал в мужике заезжего политтехнаря. Он просил по возможности хлопать после речей, во всяком случае, обозначать движения руками, смахивающие на хлопки. Необходимые шумы и выкрики из зала потом наложат на картинку его подмастерья, начинающие политтехнарята. Словом, предстояло изображать интерес к происходящим в студии политическим, типа, дебатам.
Когда гостей усадили по местам, на сиденьях уже валялись листовки-программки со сценарием назревающей идеологической борьбы. Сперва представители партий должны выступить с пятиминутной речью, в которой изложить основные принципы и философию представляемых партий. После чего презентовать свои предложения по еще большему обустройству России и способы ее окончательного и бесповоротного возрождения. Кто-то из гостей удивился, а почему так мало? Возможно ли в пять минут выразить свои политические программы и установки, ведь шутка ли, речь идет о будущем страны! Мужик в бороде с негодованием глянул на юношу и поинтересовался, не студент ли он СПбГУ? Тот кивнул утвердительно. На что мужик в бороде отвечал: «Молодой человек, пора понимать, что пять минут – это тот самый предел, в котором наши политики могут не то что говорить, но и думать о будущем России. Они же завзятые реалисты и живут настоящим, в котором у руля. Потому и берут от жизни все, что захотят. Да, печалька, что зачастую путем ущемления обычных граждан, и даже, как правило. Но и вы должны войти в положение и отнестись с пониманием… У парней сейчас, поверьте, весьма непростые деньки, они в стрессе и бешенстве, оттого что вынуждены проходить всю эту утомительную и формальную процедуру перерегистрации, в рамках которой им приходится распинаться перед не пойми кем, отвечать по бумажке на написанные кем-то вопросы; давать пустые обещания, зная наперед, что они неосуществимы, во всяком случае ими. Большинство из депутатов искренне не понимает: к чему вся эта волокита и суета, заигрывание с простолюдинами и обывателями, которым все равно плевать, кто ими правит и для чего. И смею вас уверить, что будущее Лазурного берега или Туманного альбиона, куда они планируют перебраться по завершении карьеры, заботит их куда больше, чем будущее России. Так что расслабьтесь, и получайте удовольствие».
- Цари горы, или, типа, дебаты. Ч.2
-
- f_soul41
- November 19th, 2011
После тринадцатиминутного ожидания и подготовительной сутолоки на сцене, в зале подбавили света и объявили, что вот-вот с речью выступит председатель правящей группировки «Двуединство» Михаил Потапов. И его надлежит встречать с особым воодушевлением и обожанием. Вскоре в студию притопал Потапов собственной персоной и принялся глаголом жечь сердца. В том смысле, что довольно скучно и академично втирать собравшимся о том, что все текущие грандиозные успехи, случающиеся в стране последние лет …дцать, есть дело рук именно его соратников и однопартийцев. И если вдруг в такой тревожный исторический момент необдуманно сменить власть, то все в стране, понятное дело, рухнет и встанет. И тогда Россия-матушка обречена, поскольку никто, кроме партии «Двуединство», не способен держать ситуацию на контроле, удерживая страну на краю обрыва. И чтобы не допустить того, чтобы Россия вновь погрязла в болоте беспорядков и переделов-беспределов, нужно всего-навсего сходить на выборы и поставить любую разборчивую закорючку, напротив партии №1 – «Двуединство». Вообще, слово «Двуединство» звучало в речи Потапова почти в каждом предложении, а потому откровенно напоминало навязчивую рекламу газированного напитка или глазированного сырка. Возможно потому, что речь писал тот же писатель. Не забыл Потопов поведать и о вдумчивой молодежной политике – об ипотеке за копеечные переплаты, об отважной борьбе с наркотиками и прочих двуединых прорывах. «Ну а для самых маленьких россиян по всей стране за отчетный период возведено 13666 детских площадок», – неожиданно признался Потопов. Чтобы закрепить свой успех в конце речи он заявил, что сейчас же на сцене появится молодой талантливый поэт, уговоривший его выступить в поддержку партии власти.
Молодым поэтом оказался известный реп-чтец, известный скорее своим отцом-банкиром и постоянным попаданием в гламурные ситуации, нежели качеством текстов и их смыслов. Видимо, в канун выборов и его поднапрягли и припахали, напугав перспективой, что если все пойдет не так и к власти придут принципиально другие, то бунтующая толпа может сойти с ума и угнать весь его автопарк. Да и многолетнее турне по маршруту Москва-Санкт-Петербург-Москва может накрыться. А в других городах и странах, еще как знать, творчество могут принять менее благосклонно, а скорее и вовсе не принять никак. А потому надо бы, сынок, творчески помогать своим старшим сообщникам и товарищам. Потому сейчас поэт, взойдя на сцену и поправив прическу, в ленивой негритянской манере вдруг принялся с выражением читать стихи вслух:
Привет, всем кто здесь, я отчизны пророк/не падайте духом и в обморок/ вы, конечно, в теме/ голосовать настал срок/ вы не в курсе куда?/ я подскажу вам куда/ вот только завяжу шнурок (музыка звучит/ поэт завязывает шнурок).
Ну что, чувак? ты не в курсе жить как?/ я подскажу тебе как/ не молчи как червяк/ голосуй головой/ тебе плевать за кого?/ я подскажу за кого/ за того/ у кого есть много всего/ для тебя! (музыка крепчает/ поэт пританцовывает).
Есть много партий разных/ почти как марок пива/ только партий классных/ обчелся раз, два/ голосуй за прикольных/ за будущее мира/ коммуняг и либерастов/ не возьмем мы туда/ ни фига (музыка разливается/ поэт пьет коктейль).
Голосуйте за нас!/ голосуйте много раз/ голосуйте еще много, много, много, много раз/ и все будет и атас/ и тогда мы для вас/ отыщем в недрах земных/ отменный экспортный газ/ и запустим только для вас / реально только для вас/ новую линейку автомобилей ВАЗ/ где будут все педали / и в том числе газ/ все будет клево у нас/ ну и у вас/ всем, кто будет за нас/ в подарок новый адидас! (музыка достигает своего совершенства, поэт бьется в экстазе).
«Двуединство» – это естество/ «Двуединство» – это торжество/ «Двуединство» – самое оно (раз 7-9 в наигранном припадке призомбирыровает поэт и удаляется за штору).
Следующим за слово взялся лидер петербургских «Православных коммунистов» Михайло Серпимолотов. Вождь с каменным лицом говорил достаточно интересные вещи. Дескать, у них есть четкий план по спасению и восстановлению прежней России. Стране срочно нужна сильная рука, и как раз у «Православных коммунистов», есть такая рука. И если положить эту руку на Ветхий завет и одновременно чтить заветы Ильича, то может сложиться вполне жизнеспособная инструкция по спасения России. И пускай сейчас во власти дерьмократы и олигархи, но если власть достанется коммунистически сильной руке, то все исправится назад, и вернется как было. И лет через двадцать у каждой семьи будет отдельная квартира. Мороженое будет вкусней, а бабы молодей. Недра природы вернутся к народу. И «православные коммунисты», как верные ленинцы и истинные христиане, вернут страну в креативно-оружейное русло. Ну и, конечно, не обошлось без лозунга – «нас снова начнут бояться».
Речь Серпимолотова, хоть и отдавала легкой новизной подхода, но особого оживления у публики так и не вызвала. Может быть потому, что примерно то же самое коммунисты говорили и 10, и 15 лет, к тому же назад. Клялись и озвучивали с трибун на парадах, что при первом же случае выйдут на баррикады и лягут грудью на амбразуру. Но народ в обиду не дадут. Что не слишком мешало все эти годы в едином порыве с «Двуединством» проводить через GosDуму сомнительные для народного блага и удовольствия законопроекты. «Православным коммунистам» удалось обойтись без привлечения шоуменов, Серпимолотов ограничился грозным призывом вступать в их ряды. Пока не поздно. Пока они не вернулись.
Лидер партии «Демо-кратия» Майкл Златолюбов, известный как неисправимый носитель ярких костюмов, как у звезды эстрады, поведал собравшимся мальчикам, что демократия – дело тонкое и престижное. Но на данный момент она у нас тут под угрозой, и только его однопартийцы знают рецепт настоящей демократии, всю ее химию и алхимию. «В 90-е годы прошлого века у нас тут еще теплилась демократия. СМИ были независимы и интересны, суды беспристрастны, законотворчество было творчеством и сплошным удовольствием. А сейчас, все уже не так, ребята…». На вопрос одного из зрителей, почему же тогда в 90-е года прошлого века случился невиданный разгул преступности, ставшей организованной, массовое обнищание населения и незаконные проделки с госсобственностью, Златолюбов отвечал уклончиво. Дескать, свободу тогда все ж еще трактовали наугад, каждый в силу своего мировоззрения и воспитания, отсюда и отдельные отклонения. Но, довольно, грязный инсинуаций и провокаций, демократия – это по-прежнему круто и свежо, хотя бы потому, что демократией можно назвать все что угодно. «Если страна дружественна США, то она априори демократична, если же она идет против, то, скорее всего, авторитарна и деспотична», – вдруг проговорился Майкл. Сообразив, что высказал спорный тезис для местных индейцев, который может пойти имиджу во вред, он быстро соскочил на тему массового обеднения, которое, увы, справедливо и логично. Ведь везет тому, кто везет. Кто успел, тот и съел. Разбогатели те, кто был самый проворный, ловкий и шустрый, такова уж природа капитализма, в этом смысле явно перекликающаяся с эволюционизмом и авантюризмом. На прощание Майкл Златолюбов пообещал, что как только «Демо-кратия» придет к власти, всем, кто не успел еще подсуетится и обогатиться, представится новый шанс, ведь «Демо-кратия» планирует пустить с молотка остатки всякой устаревшей совковой барахлятины, а на ней тоже еще можно кое-чего ущипнуть с выгодой для себя.
Главарь Либеральных Демократов Миша Сваровски, в присущей ему эмоционально-неуравновешенной манере, все пять минут сокрушался, что Родина гибнет на глазах. Что рождаемость падает, рубль падает, обороноспособность падает, патриотизм падает, самолеты падают, зарплаты падают, культурно-моральные нормативы – и те падают. Все кругом гнется к земле и падает, падает, падает. Правда, Сваровски, совсем забыл рассказать о том, что с этим явлением нужно делать, и как бы устроить так, чтобы падать перестало… Так что у аудитории сложилось впечатление, что если к власти вдруг придут либеральные демократы, то все так и продолжит падать, но уже под их чутким руководством. Закончилось выступление либерального демократа конфузом. Он выдернул из зала заготовленную маленькую девочку, предсказуемо пытаясь подать себя в выгодном свете, так как его имиджмейкеры просчитали, что помелькать на фоне маленькой девочки, а может даже и прослыть лучшим другом детворы и заботливым главарем семейства – беспрогрышная агитационнная комбинация. Девочка по сценарию должна была всего-то, стоя рядом с дядей Мишой, выкрикнуть залу – «Молодым везде у нас дорога!». Но то ли какой-то злой шутник надоумил и обучил ее не той фразе, то ли в девочке смолоду жил талант правдоруба… Но она взяла и не по-детски звучно и серьезно провозгласила: «Молодым везде у нас… дорого!». Взрослые дядьки из штаба переполошились и бросились переучивать несмышленую девчонку, показывая руками некую абстрактную дорогу и пытаясь иллюстрировать правильный вариант смысла. Видно было и с заднего ряда, что они уже перестали испытывать симпатию к девочке. Но девочка была непреклонна, и еще раз повторила более актуальный по ее ощущениям вариант. За весь вечер в студии не прозвучало более искренних и неподдельных аплодисментов.
Выступили и представители меньшинств, которые хоть и не имели никаких шансов преодолеть избирательный барьер, но раз уж в стране случился расцвет демократии, то и им дали немного поговорить. Удивительное дело, но лидеров партий зеленых, серых кардиналов, космических коммунистов, древних демократов, ню-монархистов, ура-патриотов и анархо-коммерсантов, тоже, так или иначе, звали Михаилами…
По завершении пятиминутных речевок стартовали те самые дебаты. И пускай устроители телеэфира втайне надеялись, что на их глазах развернется острая полемика с обсуждением множества наболевших и волнующих общество вопросов, с апелляциями к публике, со ссылками на исторические параллели и прочей шизней, на деле получилось, как обычно – чинно-благородно. Заурядная вялотекущая говорильня, без особого энтузиазма и оптимизма насчет грядущего преобразования России, и наращивания ее авторитета в мире. Партийные лидеры, словно рабочие, которых выдернули на работу сверхурочно, да еще и суют нос не в свое дело, лезут тут с неудобными вопросами, какие только и можно услышать в предвыборный период, лениво и академично переводили тему в удобное для себя пространство. Между собой перебрасываясь осторожными и умеренными обвинениями, на которые раздавались заученными ответами на много раз задаваемые вопросы. В студии же совершенно ощущалось, что на самом деле особых претензий ни у кого здесь друг к другу нет и в помине. Ведь все при своих и все на местах. Все сыты, обуты, обогреты, и все при делах. Все исправно выполняют уготованные роли. Одни – крепких хозяйственников и державников, твердо знающих куда ведут страну, другие изображали, что упорно им оппозиционируют, и при случае якобы с легкостью готовы взять на себя все бремя власти… И неплохие актерские навыки позволяли всем быть там, где они есть – в тепле и достатке.
Немного больше остальных Никите запомнился пассаж главаря либеральных демократов, который хотя бы попытался сделать шоу и взволновать мутную водичку: «Вы только вдумайтесь повнимательней, кто является символом правящей партии, этих надменных подонков – это ведь медведь! Стоит ли говорить, что медведь – животное для человека опасное. Очная встреча с медведем крайне нежелательна для представителей нашего народа, поскольку не сулит никому ничего доброго и путного. Точно так и встреча с представителями «Двуединства» для народа чревата сплошными опасностями. Ведь можно и ослепнуть от этих бесконечных мигалок, оглохнуть от их медвежьего рева, да и просто спятить от расхождений между говоримым и реально делаемым. И не будем забывать, что в глазах иностранцев, которым мы стремимся понравиться, этот медведь – символ бюрократической неповоротливости и неуклюжей грубой силы, с которой все у нас делается. И вся Россия для них – глухой и непролазный лес, полный неожиданностей и тревог, к тому же с ужасным инвестиционным климатом. Так к чему уважаемая партия «Двуединство» тиражирует образ медведя? Не потому ли, что ведает, где мед, где самые сладкие кусочки, а? Не потому ли, что все тащит в свою берлогу? Так-то! Мы вам спуску не дадим, все раздадим народу, до последней пасеки! Любите медок, любите и холодок!»
Около трех часов в итоге длилось это утомление духа. Пока кто-то из-за кулис не выкрикнул: «Снято». Тут-то все как-то неожиданно и закончилось. Партийные вожди при выключенных камерах двинулись друг к другу обниматься и брататься, словно старые друзья, не видевшиеся уже дня два, как раз с последней пятничной парламентской сессии, которую, правда, все опять закосили, забив на нее. Хотя на ней и обсуждали законопроект, обязывающий студентов, в строго-обязательном порядке ходить на пары. И вот теперь в них пришло понимание, что все эта неприятная условность и дань, типа демократии, согласно которой они должны отчитываться перед нижестоящими, то есть перед не пойми кем, наконец-то позади. Можно тряхнуть стариной и пойти в баню. Вдохнув воздух подлой грудью, партийцы потянулись на выход, в благоустроенность коридора, позабыв, кажется, даже толком попрощаться со студийной публикой, чье расположение они якобы все это время пытались завоевать. Символично, что наспех приклеенный к студийной декорации баннер «Россия без мздоимства и лихоимства!», уже покосился и сползал вниз, готовясь к полному падению.
Спустя пятнадцать минут Никита уже сидел в кофейне вместе с Ларой Палмер и удивленный увиденным, выуживал у нее, неужели эта профанация пойдет в эфир? Понятно, что народонаселение все реже смотрит ящик, но все-таки, все-таки еще заглядывает туда от тоски. Лара успокоила его, сообщив, что в эфир пойдет не совсем то, что он только что наблюдал. Программа появится в эфире через неделю, на буднях, днем, чтоб никто ее особо не увидел. Волшебные редакторы смонтируют материал так, что возникнет стойкое ощущение многопартийной системы, внутри которой кипит борьба идей и людей. Маленькую девочку с ее хитом, шансов увидеть нет – не формат… Никита поделился своим наблюдением, что вся эта политсуета до боли напоминает ему игру в царя горы… Кто пролез на гору – всем доволен и держит оборону, до тех же, кто остался у подножья горы, им и дела нет, а вот кто метит в новые цари, того всего-то нужно скидывать вниз, подальше от претензий на корону. Вот и вся политика – скучно и пошло. Прощаясь, Лара, то ли в шутку, то ли всерьез рассказала, что по коридорам бродит слух, будто на следующие выборы вместо отмененной графы «Против всех», введут пункт«За всех», так как текущая ситуация ущемляет права тех граждан, которым нравятся сразу все…
Вечером в дневнике Лары Палмер появилась запись следующего содержания:
«Сегодня лишний раз убедилась, что власть в России сродни стихийному бедствию или досадному погодному явлению, которое нельзя изменить, задобрить ритуалом или предугадать, можно только свыкнуться. Кто бы не оказался на вершине, знают только одно дело – обслуживание интересов своих приближенных и личное обогащение. Сегодня у власти одни, и они всеми средствами удерживают себя в этом положении, словно играя в «царя горы». Но рано или поздно на вершину горы, путем коварства и подлости, вскарабкаются другие, и сбросят с трона старых. И точно так же примутся отстаивать свои завоевания, предсказуемо удерживая в низине всех других и остальных, которые метят на их место. И которых не метят тоже, на всякий случай, чтобы и соблазнов не возникало. Чтобы голова не слетела с плеч, ее в нашем королевстве лучше вообще не поднимать и не высовывать. И чем подлее и циничнее они себя поставят, тем дольше продержатся на этой достигнутой высоте. Другой вопрос – стоит ли считать это высотой? Ведь рано или поздно и их силы иссякнут, и на сцену придет очередная смена. Другая по атрибутике, но идентичная по духу. И в подобных реалиях появление власти, чьи помыслы и посулы направлены на повышение уровня жизни или развитие гражданской инфраструктуры, представляется маловозможным. Цари горы тратят всю свою прыть и хваткость на удерживание себя на вершине горы на максимально возможный срок, вплоть до физической смерти. Причем некоторым из них удается и после смерти влиять своими прежними приказами и капризами на дальнейшее развитие общества, если можно говорить о развитии… И чем дольше удается проходить в царях, тем больше времени и возможностей на извлечение выгод и удобств. Но ведь никто не знает наверняка, насколько надолго он присосался к кормушке, а потому спешит извлечь выгоду быстро и жадно. Может ли в таком построении найтись место мыслям о неком благе народном, о долге перед людьми, когда люди, то есть заведомые просители – есть дойные коровы, которые и приносят благосостояние личное? Сил хватает только на показуху и обещания, весь пар уходит в свисток. Что мы и видим, что мы и имеем. Почему личная жажда наживы оказалась выше желания жить в достойной и развивающейся стране, судить не берусь, но есть мнение, что все весьма неспроста. В России сложилась каста неприкасаемых, имеющая смысл прямо противоположный индийской иерархии. Знаю, многие им завидуют, тайно или явно мечтая занять их место, рисуя в уме картины беспечной и красивой жизни. Но стоит ли завидовать, когда распухшие банковские счета и яхты с собой в могилу не прихватишь. А отвечать все равно придется. История рассудит по высшей строгости. Да, историю у нас умеют и переписать, и обелить. Переписать даже учебники истории в соответствиями с новыми потребностями и нуждами… Но память народную и генетическую сложно подправить и подрихтовать, и каждый властитель, как бы он не назывался по должности, остается именно тем, кем был в сущности – тираном, глупцом или предателем. И если задуматься, был ли в истории отечественной истории, хотя бы и за прошлый век, хотя бы один политик, которого потом бы не проклинали и не высмеивали? Которого провожали бы в последний путь искренними цветами, благодарными словами и светлой памятью?»
И только один пользователь, оставшийся неизвестным, на дневниковую запись оставил свой отклик: «Ты права, как трава весной, когда в небо тянется. Признавая, что эфир и кривой, и прямой, и цари, и горы – все есть блажь. И во многом мираж».
- Лет семь
-
- f_soul41
- October 22nd, 2011
При слове "школа" в уме быстро всплывали многослойные картинки разного качества из лохматого прошлого. Именно школа собирала их в одно. Школа не в качестве типовой постройки-коробки как образовательного учреждения, а скорее как отрезок жизни или состояние ума, безвозвратно утерянное, как смутное воспоминание из прошлой жизни. В первую очередь припоминались различные анекдоты и приколы из школьной жизни, которых с лихвой хватило бы на специальный выпуск журнала "Анекдоты, приколы, байки, сканворды, афоризмы, гороскопы за десяточку". Но как забыть и то щемящее чувство, когда начинают просить к доске? Хорошо еще если наугад, будто в морском бое, тогда есть шансы уцелеть, отмолчаться и тем самым сохранить лицо, но вот когда волна идет по ряду, и с каждой минутой все накатывает, вот тогда становилось достоверно остро и стремно. И как спасителен в такую минуту оказывался звонок. И если после перемены намечалось продолжение той же экзекуции, то всегда можно было сказаться больным или просто и беспричинно уйти домой.
А в целом, учебный процесс слабо увязывался с детством, переходящим в юность, каким-то он всегда казался навязанным и принужденным. Подлинная школа жизни начиналась на перемене, когда лучший друг исхитрялся подпалить муху, бьющуюся в окно, и она вдруг неожиданно пахла жареным на всю рекреацию. Когда же звучал звонок на большую перемену,тогда и в мозгах случалась соответствующая большая перемена и все парни класса, кроме обязательных изгоев, не сумевших себя проявить и поставить, устремлялись играть в вампиров. Среди одноклассников само собой наметилось несколько постоянных вампиров, целью которых являлось укусить – вернее обозначить укус – остальных, изначально незараженных товарищей, ставя целью обратить всех в свою веру. Некоторые вампиры кусались по-настоящему, что привносило в игру дополнительного интересу и заставляло бежать от них подальше с неподдельным ужасом и желанием спастись. И как знать, к чему бы привело в итоге ширящееся вампирское движение, если бы не участились случаи столкновений со всевозможными директрисами, завучами и училками, которые видя, как на них мчит обезумевшая масса великовозрастных балбесов,терпели многочисленные неудобства и иногда даже получали травмы. Именно это побудило взрослых озаботиться вопросами вампиризма в подведомственном учреждении и пойти осиновым колом на заразное увлечение. Так запретили Игру. На том и зачах пылкий юношеский вампиризм в отдельно взятой школе.
На смену вампиризму пришел детско-юношеский алкоголизм, неожиданный и исследовательский. Детям как бы запретили играть в любимые игры, тем самым косвенно втянув в совершено иные, уже взрослые игры. Кое-кто, насмотревшись на этих взрослых, начал пить пиво и водку, закуривая с таким видом, словно это вкусно и полезно, пытаясь казаться искушенным и кое-чего понимающим в правде жизни. Остальные, словно макаки, рано или поздно следовали пагубному примеру. И вот уже сложилась почва для будущих неудачных и невзрачных судеб. Пошла в ход бутылка лимонада, в которой водка, тайно проносимая на школьный огонек. Первые пьяные глупости и незабываемое утреннее чувство стыда за вчерашнее, вперемешку с телесным недомоганием, облегчаемое тошнотворчеством. Последующие поддельные справки о том, как болела голова или живот, дневники-оригиналы для учителей и улучшенные версии для родителей, чувство тревоги в дни родительских собраний – как бы чего не всплыло. И чем дальше, тем очевиднее учения превращались в тягостное дополнение к увлекательному дневному и вечернему досугу.
Хотя многое из даваемого материала, так или иначе осело в голове. Заставили как-то в рамках школьной программы прочесть "Преступление и наказание", пугая двойкой в журнал, и вдруг эта история неожиданно затянула, приколола. После чего Никита взял и прочитал многое другое из Достоевского, кое-что даже усвоил для себя, где-то задумался, пускай многое так и осталось непонятным, показалось старомодно-неактуальным. Извилина тем не менее напряглась, и как-то так и осталась в новом состоянии, не распрямляясь более назад, в исходное положение. Аналогично озадачили как-то решением какой-то химической загадки – не понравилось, показалось чем-то надуманным и несущественным, не имеющим отношения к реальной жизни, так дальше и не пошла химия, и запустил эту науку Никита на самотек. И вопреки пророчествам учителей, никогда не жалел.
Схожая история случалась и с остальными сверстниками, таким образом незаметно назревали и физики, и лирики, и законченные гуманитарии и сторонники точных наук. Кто-то не видел смысла в предмете русского языка, утверждая, что и так его знает. Кто-то осуждал географию, поскольку уже жил в лучшей из стран – в России и обращать внимания на прилегающие территории не считал нужным. Кто-то был слабоват в физкультуре, отрываясь потом на физике. Показательно и то, что даже у самого последнего двоечника, в котором уже смолоду просматривалось криминальное будущее и несчастная судьбина, все-таки нет-нет,а проскальзывала и находилась какая-нибудь талантливость, склонность к чему-нибудь, и вовсе не обязательно, что к предметам труда и физкультуры. Другое дело, что эти юнцы-тунеядцы редко умели в себе это дело распознать и развить.
Что навеяло на подобные воспоминания? На днях Никита, сидя в пышечной, увидел в девушке с соседнего стола знакомые черты. Та, обратив внимание на взгляд, тоже узнала Никиту, и прежде чем он успел прожевать пончик, выдала собой Милу Секретову, с которой не виделись уже лет семь, с самого выпускного вечера. После того как Никита пересел к ней за соседний стол, между ними состоялся стандартный диалог формата: "Привет!"- "Как дела?"- "Нормально...". В другой день диалог, вероятно, не получил бы глубокого развития, но сегодня был не другой день. Мила удивила Никиту признанием, что искала его. Удивила, поскольку в школе они если и общались, то сугубо на узкошкольные темы, в рамках какого-нибудь семинара. Помнил он больше за ней конкуренцию, возникшую межу ними на уроках литературы, которую к своей досаде Никита все же не выдерживал и оставался №2. А ведь Мила и без того успевала во всех науках, а Никите так хотелось побыть лидером хоть в одном предмете, но нет – и литературу она знала сильней, в особенности отечественно-дореволюционную. Во многом потому, что летнее межсезонье употребляла на чтение художественных произведений, а не на игру в футбол за ящик пива, как это делал Никита, тщетно пытаясь потом ликвидировать отставание в осенних чтениях под одеялом. Не сказать, чтобы Никита был зол на Милу, просто общаться с ней в ту пору не находилось причин, не говоря уже о том, что такое общение могло быть еще и неприятно для репутации, ведь общение с умной и неприметной отличницей могло бы даже пойти во вред и привести к ненужным насмешкам, тогда как насмешка, известно, в школьных коридорах, куда противней, чем столбцы двоек в дневниках. Да и как было возможно тогда общаться с подобной идеалисткой, которая, казалось, во всем всегда видит исключительно добро и свет. А Никита и в ту уже пору не был адептом оптимизма, всячески пытаясь выдавать себя за некого реалиста, вечно считая свою точку зрения зрелой и разумной, к сожалению и сам часто не замечая, насколько сильно она колеблется и зависит от мнения других. Нет, в ту школьную пору не было решительно никакой возможности и необходимости в общении с подобной девочкой. Нравилась Никите тогда совсем другая девочка, но только до тех пор, пока не спросила его на диктанте как правильно пишется: "апелляция" или "эпиляция".
И вот теперь Мила искала его. Правда, сразу выяснилось, что не совсем его и не так чтобы его одного. Сейчас она с ожиданием ответной реакции и с надкушенной в руке пышкой сообщала, что намерена вновь собрать класс. И что она так рада, так рада, что встретила Никиту вот так запросто, совершенно случайно, да еще и в столь чуждом для нее районе города, где оказалась по работе. Отличная примета! Никита вспоминал, что с выпуска минуло уже лет семь и с тех пор собирались лишь однажды, да и то как-то скороспело, на первую же осень после завершения школьной партии. Да и там получилась плохо замаскированная под встречу пьянка, куда заявились знакомые все лица, и без того безвылазно тусующиеся во дворе.
Мила молвила о том, что назрел исторически обоснованный момент для воссоединения, что настала пора узнать кто, как и чем живет, чего успел и в чем преуспел. Вспомнить все самое лучшее былое, рассказать свежее из своей жизни, студенческой ли, взрослой, материнской, какой бы она теперь не стала. "Ведь жизнь прекрасна, не правда ли, Никит?". Никита хотел было сострить, как в анекдоте "Да разве ж это жизнь?", но вспомнив, кто перед ним сейчас, обезоруженный внимательным и ждущим взглядом, все-таки задумался, что жизнь нынешняя, действительно, по временам не лишена различных радостей и приятностей. Но и о неприятностях и нестыковках забывать нам негоже, ведь они все равно играют в большинстве. И в большинстве своем доминируют и довлеют. И служат первопричиной для телодвижений. Да и распределение радостей сомнительно, и тому есть целый комплекс макропричин, обусловленных социальными- культурными аспектами, вроде скверной наследственности, особенностями микроклимата, не говоря уже о факторах субъективного восприятия всего этого. Да и стоит ли слепо стремиться к предлагаемым обществу злоупотребления радостям, зачастую навязанным извне, когда может жизнь несравненно проще и умнее, чем в рекламных уловках и не стоит ли принять ее как несомненную данность, как бы она не складывалась, а уж тонкую взаимосвязь причинно-следственных и беспричинно-следственных казалось бы вещей и вовсе не раскусить вовек. Когда случается наделаешь какую-нибудь дерзость, и сам во всей полноте понимаешь,что не прав, а потом дней пять к ряду творишь добро, помогаешь всем встречным дедушкам и девушкам, подаешь милостыню беднякам, тогда когда и сам по всем общемировым критериям являешься бедняком, и вроде как количество проделанного в сжатые сроки добра по всем категориям совести уже достигло того уровня, когда можно считать, что тот инцидент с дерзостью уже исчерпан, замят, как тут – бац – и наказание, словно пробиваясь через толщи световых лет подоспело и настигло. И вовсе не обязательно в качестве внешненеприятного и поучительного события с непременно ироническим подтекстом, а бывает и просто в формате дурного, мучающего сна, после которого весь день затем насмарку, обесценен и напрасен бывает день после такого сна. Сейчас Никита наконец понял, что все-таки не совсем до конца уверен, что Мила имеет в виду под "жизнь прекрасна", да и что там за правда в ее "не правда ли?", а потому на поставленный вопрос , ответил просто: "Да".
По совместному пути к транспортной развязке Мила продолжала развивать мысль насчет своих больших ожиданий от предстоящей встречи выпускников, о том, как необходимо хотя бы на один-единственный вечер вернуть прежнюю атмосферу легкости бытия и всеобщей дружественности и взаиморасположенности. Как много будет рассказать друг другу, поделиться новостями и проблемами. С проблемами ведь можно даже и помогать друг другу, в смысле разрешения, а не подкидывания новых. Уже стоя на остановке она доверительно рассказывала Никите, как оперативно разослала всем приглашения в социальных сетях, и все приняли ее предложение благосклонно, обязуясь обязательно быть. И хотя организаторская функция тяжела, Миле, по ее собственному признанию, она доставляла даже удовольствие. Для нее это было легко. Лишь нескольких отщепенцев, не представленных в сетях, найти было сложнее, и вот каково же было ее счастье разыскать Никиту вот так вдруг, в случайной пышечной, где-то на окраине питерской вселенной. Несколько одноклассников правда, по словам Милы, перебрались жить на западное побережье Европы, не выдержав слишком тесных объятий Родины-матушки, а остальные обещались быть! Вот.
Среди себя Никита не разделял ее энтузиазма и крепко сомневался в успехе предстоящего мероприятия. Оно, конечно, состоится, но вот будет ли соответствовать ее ожиданиям и представлениям – это вопрос из другой области. Но заострять сейчас данный вопрос желания не возникало ни малейшего, возражать ей было решительно невозможно. Да и вдруг она окажется права и все пройдет славно, как когда-то... Но это, увы, вряд ли, памятуя о том, что лет семь уже и дела никому друг до друга не было, и мысли-то собраться ни у кого не возникало. И, наверное, все это непроста. Все как-то наспех разбежались, разъехались по разным районам, погрязли в обустройстве быта, сложных построениях личных жизней и настройках карьер. Хотя помнится, на выпускном вечере, возводя костер после завершения официозной части, пья напитки и поя песни, договаривались быть вместе всегда, поддерживать и помогать, встречаться и развлекаться сообща. Много говорилось громких слов в тот вечер, да и задолго до него, но проверку временем слова не прошли, стоило только оторваться от пуповины школы, от ее объединяющих, словно беда, коридоров, как детишки разбрелись по квартирам и просторам, и никто уже не кричал "Ура", когда отменяли урок.
Никита наконец сумел взглянуть на Милу иначе. Долгих лет семь она пребывала где-то на задворках сознания. Сейчас же выдвинулась на острие. Из скромной отличницы внезапно превратилась в зрелую и во многом прекрасную даму и интересную барышню. К тому же единственную, взявшую на себя труд что-то там возродить и устроить. У Никиты уже прямо скажем возникла лукавая мысль, а что если?.. Здесь, правда, Мила некстати обмолвилась, что после встречи класса уезжает со своим другом на отпуск в Сербию, но будет рада пообщаться с Никитой в сети, ведь так много чего есть обсудить. Мила совсем не сомневалась, что Никита придет, но все же подкрепила свою уверенность вопросом "ты ведь придешь?". Вместо разъяснения целого комплекса мыслей и сомнений насчет необходимости своего присутствия, да и мероприятия в целом, он ответил просто: "Да". На том и распрощались.
Три дня спустя, когда Никита почти уже и подзабыл о предстоящем событии и понадеялся, что может быть и обойдется, в его сервис обмена короткими сообщениями постучалась Мила. Первым делом, разумеется, с хорошей новостью, что определились с местом проведения. Им стал некий трактир с противоречивой вывеской "Мать-Пьяна-Земля" на Лиговке. Мила по-прежнему и мысли не допускала, что Никита может не явится, хотя сам он для себя еще не решил окончательно – идти ли. Но она была неумолима –будут все, все решено, все по плану. Быть единственным, кто не придет, отчего-то не хотелось... Диалог незаметно перешел в плоскость воспоминаний о том, как славно бывало в школьные годы, хотя иногда и бесславно. Договорились и до предмета школьной литературы и окололитературы, в которой так заочно соревновались некогда.
MilaЯ: Ну что, читаешь как раньше много? Кого сейчас чтишь?
NIck&то: Знаешь, последний месяц вообще не читаю. После Кастанеды не хочется никого не то что читать, но и видеть. Но и это пройдет. То же было и после Борхеса. Не подумай, что выпендриваюсь хорошими вкусами:)
MilaЯ: Да, я понимаю о чем ты. На них литература будто заканчивается. А я вот сейчас читаю-перечитываю Довлатова. С него литература, можно сказать, заново начинается. Хотя вся эта алкогольная тематика мне не близка, но чувство юмора мне по душе. Тебе сейчас как раз для улучшения настроения подойдет, а то ты что-то грустный сейчас.
NIck&то: Это я не сейчас грустный, это у меня лицо такое. Да, Довлатова тоже ценю, радует. Последний большой ленинградский писатель. Может и последую твоему совету и почитаю, книги его у меня есть на полке.
MilaЯ: Слушай, я тут вспомнила, что ты же раньше больше к поэзии тяготел?
NIck&то: Poezija is dead, похоже. Никто лучше классиков не срифмовал.
MilaЯ: Ты еще к "серебряному веку" склонялся, а я к "золотому"...
NIck&то: Наверное поэтому я и был вечно вторым, после тебя:) На самом деле, поэзию и сейчас предпочитаю. Да и сам пишу еще иногда. Не знаю, почему в этом бывает как-то неловко сознаваться?
MilaЯ: Не удивил. Мы все через это прошли. Я тоже писала, но не нашла в себе таланта, кроме откровенного подражательства:) Ну и как твои стихи? Почитать-то можно?
NIck&то: Почитать можно, это без проблем. Они есть в открытом доступе, денег за это вроде не беру, с издательствами не сотрудничаю, хотя тут скорее наоборот:) Другое дело, что открытый доступ не мешает никому их не читать. Если тебя интересует уровень, то пожалуй это и есть основной показатель...
MilaЯ: Не переживай, я почитаю. Мне интересно. Дай ссылку.
NIck&то: Потому и переживаю, что почитаешь ведь!:) И наверняка оценишь всю искрометную многогранность моего таланта:)) Ладно, шутка. На самом деле сейчас работаю над последним циклом своих стихов, после чего завершаю свою литературную карьеру и ухожу на покой. Драматично звучит, не правда ли? Особенно учитывая, что никто и не подозревает особо о самом факте существования этой карьеры:)
MilaЯ: Ну что ты переживаешь, как маленький! Ты же сам прекрасно знаешь, что в России поэту для признания неплохо бы для начала умереть. Желательно трагически. Тот же Тютчев умер безвестным. Это первый, кто вспомнился. Так что живи долго, пиши хорошо и будет тебе счастье:)
NIck&то: Да нет у меня таких амбиций по величию и славе, не подумай. Наоборот я всячески рад, что не состою ни в каких подпольных кружках непризнанных гениев и и опальных поэтов. Если человек десять бы прочло и сказало "спасибо", значит уже все не зря. Но так и этого нет. Меня же мое сочинительство ни к чему не обязывает, издательству по договорам и по срокам я не горю, да и поклонники не разочаруются, не скажут что исписался:) Главное, что я сам зачастую бываю доволен написанным. Хотя за многое из написанного бывает потом неудобно. Перед собой! Вот она свобода творчества. Хотя понимаю, что такая позиция отдает лукавством и отдает комплексом затянувшихся неудач.
MilaЯ: а печататься не пробовал?
NIck&то: Не вижу особого смысла даже пробовать печататься в литературных журналах, да и кто меня туда пустит? Там, насколько знаю, и без того редакторы страдают от потока неиссякающих гениев:)
Есть у меня другая мыслишка: издать самиздатом свой сборник тиражом экземпляров в 10. Пусть будет, на память о литературных опытах. Понимаю, как это выглядит со стороны, но поверь, мне меньше всего хотелось бы становится фанатом себя:) Я по-прежнему и поэт и толпа, прокладывающая тропу к поэту, в одном лице. И это не шизофрения:)
MilaЯ: Послушай, у меня родилась отличная идея, а давай ты на встрече класса зачитаешь свои лучшие стихи, наверняка многим будет интересно! Ну, я-то со своей стороны гарантирую аплодисменты 100%:)
NIck&то: Шутить изволишь? Да я от одной такой мысли загнан в угол и вогнан в краску:) Только представил картину. Да даже если я зачитаю им Гумилева или Блока, и выдам за свое, то едва ли встречу понимание среди наших пролетариев:) Нет уж, уволь от таких просьб!
MilaЯ: Да я же шучу, что ты, я все понимаю!:)))
Уже накануне Никита сидел в котельной, и тут его застигла врасплох мысль, что мало просто сходить на встречу класса, там ведь придется непременно еще что-нибудь веское заявить, ответить на поступающие вопросы и задать свои обратные, как того требует социальный протокол. Пускай все не виделись многие годы, лет семь, и все это время ни у кого и вопросов не возникало, а тут... Придется, видимо, выдать некую сжатую характеристику проживаемой жизни, какую-нибудь подборку наиболее важных моментов, ярких событий. Но почему-то именно сейчас, сидя в котельном дежурстве, Никите как-то по-особенному не хотелось подводить итогов, даже промежуточных. Все внешнее окружение вроде как говорило само за себя, закопченные стены нашептывали, что жизнь сложилась не очень и удачливо. И едва ли стоит рассчитывать на что-нибудь хорошее в будущем. Да и что тут говорить, когда все эти годы казалось, что вот-вот все наладится, что временные трудности отступят и начнется настоящая жизнь, пускай не безупречная, но все же разумная и правильная. Но время тикало, старые проблемы усугублялись, новые появлялись и вдруг оказалось, что разумной и правильной жизни ждать не стоит, что весь этот клубок постоянных временных трудностей – это, оказывается и есть, собственно, жизнь. И ее нельзя кардинально изменить, можно, если повезет, завалить баблом, откупившись от многих проблем, но вся, вся эта взрослая жизнь отдает вампиризмом похлеще того, которым увлекались в школе... Все та же беготня, сутолока и люди, пытающиеся наказать и обуздать. Зашипел радиоприемник, антенна как-то сама слегка сменила положение в пространстве и уловила радиоволну. Взрослый мужской голос сквозь динамик сообщал, что со ставкой рефинансирования снова все в полном порядке и инвестиционный климат в России год от года улучшается, а это значит, что и жизнь в стране семимильными шагами отлаживается, индекс счастья растет, несмотря на то что осталось еще несколько нерешенных проблем. Но и им, очевидно, несдобровать под натиском такого бурного роста.
Но Никита все же не исключал, что может впереди ждут еще и удачи, пускай и как всегда обильно приправленные разочарованиями. И все не так уж ужасно, как в тягостные минуты таких вот подытоживаний. В конце концов, в последние годы проделана огромная духовная работа, незримая другим, но позволяющая быть на плаву и оставаться человеком, в различных комбинациях ситуаций, какие бы не происходили вокруг. Но кому, кому это может быть интересно, ведь эти чужие люди, будут оценивать исключительно поверхностной меркой – по одежке, умению держаться в свете, по степени причастности к нефтегазовой трубе, посмотрят – удалось ли присосаться к какой-нибудь обильной денежной сиське? Да и почему, черт дери, должно еще волновать мнение этих, безнадежно чужих уже людей, тропы с которыми разминулись уж лет семь тому назад? А все же почему-то волнует...
Придя со смены, Никита провалился в сон, который показался и оказался весьма занятным. Возможно именно поэтому, когда он очнулся, то увидел в окне темноту, подсвечиваемую фонарями. Первой мыслью явилось, что проспал все на свете, но взглянув на электронное табло старинных часов родом из девяностых, успокоился – ничего еще не потеряно, если поспешить, то можно и поспеть. Дорожный фактор дал о себе знать и Никита с получасовым опозданием подходил к трактиру "Мать-Пьяна-Земля". Внутри уже ожидала беспощадная ваниль и кадриль, из динамиков звучала популярная для многих музыка. Сразу подумалось, что место не соответствует. Как можно в здешней пьяной и шумной полутьме-кутерьме придаваться ностальгии и возрождать утраченные традиции? Во втором зале Никита узнал своих одноклассников. Человек семь, включая Милу, сидели за круглым столом и на вид довольно принужденно о чем-то переговаривались. Мила, завидя Никиту, заметно обрадовалось, но для него осталось загадкой – ему лично или тому, что еще один участник объявился. Чувствовалось, что ее смущало малое количество пришедшего народу, хотя все уже должны быть по срокам в сборе. Никита, поздоровавшись с остальными, присел рядом с Милой, и она рассказала ему, что дело-табак и все пошло не так. Кое-кто еще, не теряем надежд, должен подтянуться, но многие уже отзвонились и под предлогами вроде "бабушке стало плохо" или " некому выгулять болонку" в последний момент отступили от своих железобетонных намерений всенепременно быть.
В течении часа отзвонились остальные, у всех почти получились неприятности с бабушкой или болонкой, а потому стало ясно, что праздник дружбы и возрождения традиций откладывается на светлое будущее, ну а сегодня, ладно уж, посидим как есть. В итоге человек тринадцать набралось. Зато отсутствие остальных и стало центральной темой встречи выпускников – стало что обсудить. Леха Лихов, будучи человеком он-лайна, вынул из под стола ноутбук и принялся организовывать встречу класса в интернете, наладив видео-конференцию. В результате одна половина класса пребывала в пабе, а вторая треть в чате, но многие все равно отсутствовали. Выяснялось, что бабушки все-таки пошли на поправку. Кто-то пошутил, что скоро и на похоронах будут присутствовать заочно-виртуально, без отрыва от дел, наводя на лице скорбное выражение.
А вроде все пошло и не дурно. Манька Пирогова, притащила с собой фотоальбом с архивными фотокарточками разных лет. За некоторые из них Никите стало откровенно неловко. Да и каждому нашлось тут информации для размышления. Бросалось в глаза, как все изменились. Нет, не разительно, не поразительно, а все же изменились. Глядя на себя в зеркало каждый день, не подмечаешь за собой перемен, которые натворило время. В том субтильном мальчишке, Никита не без удивления узнавал себя, образца школьной старины , а ведь на будущей встрече, которая свершится возможно вновь лет семь спустя, все уже окончательно загрубеют, заматереют, омужичится. Путь из мальчишки в мужичье неожиданно короток, оказалось.
Да и в целом все прошло как повелось в никитиной жизни – неплохо, но и не так чтобы хорошо. Прошло! Не так как ожидалось, представлялось, но и не совсем уж иначе. Если оценивать по школьной системе, то на троечку с плюсом, ну ладно – на четверочку с минусом, уговорили. А так все по-прежнему, когда ничего не ждешь, то и расстраиваться вроде нечему. Никита пробовал растолковать эту кем-то избитую истину Миле, но та все равно смотрелась несколько огорченной тем, что ее задумка воплотилась кое-как, то есть не так, как она хотела, а только наполовину. Одноклассники постепенно, ссылаясь на поздность и усталость, просили разрешения идти, откланивались и таки уходили. Ощущалось, что они не в восторге от вечера, но и так чтобы сожалеют о своем поступке в виде присутствия... В итоге Мила с Никитой остались вдвоем, Никита как мог толковал ей, что этого следовало ожидать и пора бы ей уже снимать розовые очки. И вообще снимать любые очки и улучшать зрение. Былого не вернешь, и все попытки склеить разбитый кувшин, обречены на. Причем разбитый не каким-то злыднем , не по умыслу или недосмотру, разбитый самой судьбой, изнутри, надтреснул от времени. И будет тебе, полно, полно сокрушаться на сей счет.
Они собрались и вышли на улицу. Там, под горящими фонарями, во всю красу плясал самый первый снег, до крайности обворожительный и завораживающий на вид в подсветке, но ощутимо мокрый, до содрогания, при соприкосновении. Такой вот снежок сыпал, дополнительно иллюстрирующий всю многоаспектность бытия, и запутывающий следы.
На следующее утро от снега и мокрого места не осталось, и след простыл.
- Полный туман, или всем деньгам назло.
-
- f_soul41
- September 24th, 2011
Надо сказать, что работа в качестве кочегара в общем-то не приносила Никите особого успеха. Да и удовольствия. Денежное довольствие и содержание по всем понятиям было сдержанным, правда, регулярным. Престижа в копилку имиджа не падало ничуть. Привычный круг общения распался на отдельные персоналии, стал узок и непостоянен. Никто особенно не желал иметь дел с кочегаром. Никому как-то не нужен кочегар. Известно, что полезно водить дружбу с человеком из кредитного отдела, способным зажмурить глаза на подлинную платежеспособность, и за умеренный otkat продавить, да и выдать credit. Хорошо дружить с компьютерными парнями, особенно в эпоху, в которой никто не застрахован от вирусных переделок, и когда совсем уж прижмет, а компьютер вовсю заартачиться, такой друг довольно ловко сумеет вернуть его в рассудок. А с кочегара, что взять? Разве что углей для шашлыка. Так ведь зима уже без пяти минут, до шашлыка ли? Минимум могущества и влияния у кочегара. И подобный минимализм, который уже год подряд, совсем не в почете.Когда Никита только устроился в котельную, бежав от офисной придури и бессодержательности, кочегарное ремесло представлялось куда более времязанимательным и энергозатратным. На практике все оказалось иначе. Включил себе ноутбук, и сиди сторожем огня. Ворочать угли и деревяхи приходилось тоже, куда без этого, но полноценного бегства от своего века все же не случилось. Сменщик всякий раз оставлял за собой целую стопку болванок, напичканных различными программами и утилитами. Колян тоже попал в кочегары из офисных дебрей и теперь, кажется, вынашивал победоносные планы по триумфальному возвращению назад. Никите в дебри не хотелось. Хотелось чего-то качественного иного, но современность была довольно скупа на альтернативы. В тоже время задерживаться в кочегарах с каждой сменой становилось все скучней. Не тот размах и масштаб, что ли?
Сперва Никита рассматривал котельную как творческую мастерскую. Собственно, мастерить предстояло в собственной голове. Окружающие декорации вполне могли поспособствовать рождению нового цикла стихотворных творений. Но по прошествии месяца стало очевидным, что натворить ничего толкового здесь не удастся. Жаркая, душная, во многом липкая обстановка ничуть не способствовала творческим порывам и прорывам. Зато времени хорошенько обдумать свое житие и судьбу было в достатке, а если иметь в виду график сутки через трое, то даже в избытке.
Настало утро. С минуты на минуту должен был явиться второй сменщик, здешний старожил и старший кочегар, работающий в котельной сильно дольше коллег, так как живший в соседнем доме и совершенно несклонный к перемене обстановок и слагаемых. Редок случай, когда Михалыч заступал в смену не навеселе. А уходил, понятно, всегда навеселе. Складывалось впечатление, что он настолько породнился с котельной, что в совершенстве перенял от нее правило поддерживания жизнедеятельности. Разве что жизнь огня от поддерживал углем, тогда как свою – алкоголем во всех доступных флаконах. Михалыч был кочегаром старой школы и на службу ходил без ноутбука. Высокие технологии он считал низменными и беспонтовыми. Соответственно, и к новой волне кочегаров относился с недоверием, то и дело норовя дать мудрый совет или шутейную затрещину. Никто не обижался, понимая, что поведение деда обусловлено стремлением передать опыт и сохранить традиции. Однако, в последнее время он что-то взял моду запаздывать, в результате чего Никита не раз уже не поспевал на первый автобус. На сей раз, правда, Михалыч завалился неожиданно вовремя, даже раньше нужного, но и степень его оживления была выше обычного. Судя по всему, он и не ложился. "Ладно, Никитыч, давай, до пятницы, забирай тут свои железяки и Коляну передай, чтоб не оставлял, мешають", –провожал старожил.
На улице было неприлично прохладно, сыро и серо. Туман буквально бросался в глаза. Даже палая листва казалось сероватой, хотя уже и со всеми оттенками коричневого полураспада. Так ведь декабрь почти на дворе, чему удивляться. Сквозь туман слегка просматривались серые бетонные заборы, заботливо укрытые колючей проволокой. В серых пожилых домах через окна кое-где просачивался желтоватый свет кухонь. Казалось, боги и полубоги безвозвратно оставили и покинули этот горестный мир. Или окончательно обосновались в иных краях. А, впрочем, не стоит забывать, что серые заборы, серые постройки и пристройки – творение рук человеческих, скроенные под их эстетические запросы, а затянувший обзор туман, лишь воля случая. А потому шальные мысли о богооставленности наших мест, видимо, есть во много игра сознания и минутная слабость, да и только.
До остановки оставалось пройти не многим более полуквартала. С боковых улиц потянулись и другие прохожие. Уже на подходе к остановке Никита чуть не сшиб с ног двух курсанток полицейской школы, едва различимых в серой дымке. На остановке поджидала толпа. Подумалось еще, что есть своя безусловная прелесть в суточном графике, ведь для большинства еще только начинался затяжной и, вероятно, непростой день, тогда как для Никиты день шел на убыль, пускай восход подменил закат. А темень и туман все равно одинаковы для всех. Оставалось дотянуть до дома, может быть, хлебнуть кваску, а затем на боковую, после чего можно еще полутора суток провести вольготно, полезно и познавательно, занявшись чем-нибудь вроде самообразования. Хотя и в котельной доводилось заниматься примерно тем же самым, иногда попутно решая топливные вопросы.
Толпа народу по-прежнему поджидала первого на сегодня автобуса. Кто-то в толпе курил, кто-то прохаживался, кто-то уже не знал чем себя еще занять. Никита немедля стал частью толпы. Учитывая, что автобусность остановки была весьма условной и зыбкой, так как стеклянную коробку вандалы разнесли уже достаточно давно, а каркас разобрали на части, да и дорожного знака тут отродясь не стояло, осталась одна железная скамья от остановки, то посторонний наблюдатель, случайно оказавшийся в этих местах, рисковал попросту не понять причину стояния публики здесь и сейчас. Собрались тут люди непонятно с чего спозаранку и организованно встали, устроив предрассветный flash mob.
Толпа еще прирастала новым людом, хотя круг желающих попасть в первый автобус уже более-менее устоялся. Тишину несколько разноображивал крик чаек, задумчиво парящих где-то в небесах, но в тумане невидимых глазу. На земле птичье присутствие обеспечивали голуби и воробьи. Автобус не спешил, как бы интригуя и нагнетая. Бывало, он вообще не приезжал, ссылаясь на поломки. Тогда ничего не оставалось, кроме как поджидать следующего, подъезжающего по чьей-то воле в среднем минут спустя двадцать.
Сегодня первый пришел сравнительно вовремя, вернее поначалу в тумане показались желтые огни, шум нарастал до тех пор, пока перед рабочим классом окончательно не предстал сам автобус-призрак. Выдержав театральную паузу, двери зашипели и отворились. Толпа, еще секунда назад неподвижная и молчаливая, вдруг забурлила, ожила и бросилась внутрь салона. Кто похитрее, заранее встали у края поребрика, а потому имели тактическое преимущество перед другими соискателями ограниченного числа сидячих мест. Другие компенсировали проигрышность стартовой позиции умелой работой локтей и неподдельным, неистовым желанием посидеть. Никита взирал на царящую сутолоку стоя чуть поодаль, не принимая активного участия в распределении кресломест. Ему нужно-то было проехать всего пять остановок, а потому сражаться, словно кандидат в депутаты за условное кресло и неприкосновенность, не виделось резонным. К тому же в таком лютом тумане ничего не виднелось, не просматривалось. А потому даже те немногие счастливчики, что в результате честной конкурентной борьбы завоевали права на сидение у окна, были начисто лишены шанса видеть в окне интересные картинки и события. Окна, известно, слегка заменяли телевизор. Но сегодня транслировали туманности. Профилактика.
Когда тела равномерно распределились по салону, автобус нехотя крякнул и тронулся в предсказуемый путь по заведенному маршруту. Никита встал неподалеку от водительской кабины, отчего-то полностью зашторенной, так что рассмотреть личность управляющего реальностью не представлялось возможным. Вновь попался на глаза лист А4, где маркером предупреждали о том, как участились случаи краж частной собственности и на рейсе промышляют карманники. Никита автоматически по привычке сосредоточился на окружении и принялся посматривать на случайно подобранных людей. В принципе, добрую половину из них вполне можно было заподозрить в чем-нибудь недобром. На первый взгляд откровенных криминалов в автобусе не ехало, а так все больше рабочие, студенты, бабушки с авоськами, да офисные клерки, спешащие на работу пораньше, дабы успеть подправить неудачные отчеты и просчеты. К тому же в автобусе ехали две полицейские курсантки, которые если что, наверняка применили бы весь свой профессионализм и полученные знания. Но не стоит думать, будто Никита относился к попутчикам свысока, сам-то хорош, с недельной лицевой небритостью, в заношенной кожанке и грязных полуботинках, он едва ли внушал доверие пассажирам.
Тем временем приближались к остановке №2. По приближении мерещилось, что там сегодня почти никого. Но толпа, с яростной силой ворвавшаяся внутрь , наглядно опровергла преждевременное туманное предположение. Стало заметно теснее, но и оживленнее, так как в салоне вовсю орудовала кондукторша, собирая деньги в казну автобусного парка, то есть как бы во благо всей транспортной индустрии, с каждым годом становившейся, судя по докладам и рапортам, все современнее и мобильнее.
На остановке № 3 проживало особенно много народу, так как квартал был поновей и включал в себя супермаркет. Уже при приближении к кварталу жители первых двух остановок готовились к встрече с жителями третьей. Если честно, между первыми и последними существовал антагонизм. Иногда, но все-таки изредка, неприязнь перерастала в потасовку. Жители первых двух остановок недолюбливали жителей третьей за то, что их микрорайон был престижней и жили там в основном приезжие и люди побогаче. Обитатели третьей остановки, в свою очередь, относились к первым и вторым с предубеждением, считая тех маргиналами и карманниками. Никита, конечно, знал о противостоянии, но сам ощущал себя спокойно, так как был обитателем пятой остановки, которая, ясно дело, по всем критериям и понятиям на голову выше, чем первые четыре остановки, хотя пятая, увы, уступала шестой и седьмой, но только по близости к подземным железнознодорожным пещерам. Жители же восьмой остановки и вовсе имели под боком лаз в метро, и потому были лишены навыка утренних автобусных переездов. Многие из них и вовсе имели личный автотранспорт, а потому сразу после завтрака и утренней зарядки, вставали в пробку. Жителей восьмой остановки, по правде, недолюбливали все, во многом потому, что те имели больше времени на практикование снов, а потому выглядели зачастую самодовольными и выспавшимися.
Автобус сделал паузу в движении у третьей остановки, и в третий раз за утро в салон вломилась народная масса. Теперь уж стало взаправду тесно. Коэффициент неуютности возрос. До дома Никите оставалось лишь две остановки, всего две, но достаточно длинных, чтобы помечтать. О том как благополучно пробраться до теплой кухни, создать солидный бутерброд с колбасой и щавелем, залить его сырным соусом и запить фруктовым чаем, и блаженно завалиться на привычную тахту... Целая индустрия развлечений поджидала дома. Хотя голодная кошка, увы, будет некоторое время не давать покоя. Возможно придется встать и подбросить ей немного новомодного корма со вкусом мышей и ароматами мышиной возни. А пока оставалось ждать всего грядущего великолепия, Никита принялся от скуки изучать рекламные наклейки. Там царила какая-то другая жизнь, в этих наклейках. Зазывали на курорты Испании, на худой конец Болгарии. Предлагали подучить английский язык непосредственно в Лондоне, практикуясь на тамошних носителях языка. Ну а уж если лениво делать визы, то рекомендовали купить квартиру. Или машину. Для самых бедных вывесили наклейки с плазменными телевизорами. Море квартир предлагали, и море машин, океан техники и вселенную керамических плит. И вся вода стекала на людей, наделенных ручейками возможностей. Возможно именно поэтому ненавязчивая в общем-то реклама вызывала скорее отторжение и злобу, чем заинтересовывала своим содержимым.
Никита начал было подремывать, слегка притесняя женщину средних лет, как вдруг на задней площадке, а затем и по всему салону прокатилась волна негодования и возмущения. "Да что же это делается!?", – громко возмущалась бабушка-старушка. Ей вторили и иные. Первой мыслью у Никиты предстал в воображении пресловутый карманник, который спросони некачественно сделал свой труд, и наконец-то был пойман за руку, а, значит, рисковал быть битым и разгромленным по всем фронтам. Народный samosud – он такой, пощады не ищи! Никита все никак не мог уловить оснований для народного гнева, ища причину внутри, где-то в глуби салона, тогда как она являлась за окном. Туман рассеивался и там виднелся незнакомый пейзаж. Ну как, незнакомый... Знакомый, но все же район был немного чужой. Видимо, водитель еще где-то на кольцевом перекрестке сбился с курса и как ни в чем не бывало повез своих преданных пассажиров в другую степь, бездарно игнорируя интересы своей публики. Пейзаж, не предусмотренный маршрутом ничуть не смущал его, и тот продолжал гнуть свою линию, поддавая газку. Кондукторша теперь уже вовсю пробивалась к водительской кабине, дабы спасти ситуацию и сохранить лицо. Подвинула и Никиту, стоявшего подле кабины и со словами: "Иваныч, рехнулся совсем, куда едем-то?" – просунула голову в оконце через которое водитель обычно выдает сдачу, когда кондукторши нет на посту. Следующими ее словами стали: "Эээ... а ты кто такой? А ну-ка давай останавливай!!!...".
Автобус сбавлял обороты до тех пор пока окончательно не встал у обочины. Кондукторша, не раскрывая деталей, отдала приказ покинуть салон транспортного средства, давая понять, что автобус дальше не поедет. Ищите другой маршрут. Ничего по-прежнему толком было не ясно. Кроме того, что в кабину проник некий самозванец, лже-водитель и подлец. "Неужто карманник", - мелькнула догадка в голове Никиты- , "Хотя нет, вряд ли, вряд ли... стихия карманника быть вместе с народом, быть неотъемлемой его частью, а этот... человек-загадка, да и только...".
Двери распахнулись и народ, негодуя и высокопарно бранясь, прикидывая риски не успеть, вываливал наружу. Значительная часть публики немедленно бросилась ловить попутки и маршрутки, кое-кто активным шагом устремился к следующей остановке, лелея мечту выбраться отсюда любой ценой, но многие все же остались возле автобуса, имея намерением разузнать, что за зверь такой затаился в личном кабинете водителя.
Кондукторша барабанила в дверь, подбадриваемая возгласами благодарных зрителей. Водитель, видимо, пригнулся, а потому личность его до сих пор оставалась инкогнито. Наконец дверь отворилась. На землю спустился смущенный подросток, на вид лет пятнадцати от роду. Подняв глаза и поняв, что народ желает признаний и откровений, тот неуверенно изрек: "Я это... батьку прикрываю... Запил он вчера, попросил до обеда подменить...". Разинтригованная публика начала расходиться, попутно обсуждая происшествие. Кто весело хихикал, кто сокрушенно покачивал головой. Самые разные реакции вызвала ситуация. Но нужно было жить дальше и спешить по делам. Кондукторша отчитывала подростка, но тот явно считал всю ее речь преувеличением.
Теперь Никита принял решение дойти уж до дому пешком. Тут если дворами срезать, то нормально получается, минут пятнадцать, если без приключений и отступлений от взятого курса. Проходя мимо круглосуточного ларька вдруг внезапно и осознанно захотелось ему кефиру с лимонным рулетом. Завтрак на ходу – отличная экономия времени. Стоя у кассы Никита по привычке похлопывал себя по карману. Кошелька в нем не было.
Как не было никакого кошелька и во всех вместе взятых других карманах. "Вот падлы", – не слишком, впрочем, растроенно подумалось ему. А никаких денег потому что в кошельке все равно не было, а носил он его как-то инерционно, по привычке с тех времен, когда там действительно водились деньги. Нынешние же сбережения вполне запросто умещались в заднем джинсовом кармане. Остальные на пластиковой карточке, запертой дома. В кошельке, правда, валялась кое-какая мелочь и парочка уже ненужных визиток, да невелика потеря, чего уж. Никита живо представил физиономию дуралея-карманника, жадно раскрывающего его лопатник, и находящий там форменную издевку, фигу, зеро. От подобной мысли стало теплей.
Прикупив желанный кефир и лимонный рулет, он побрел сонными дворами в свой район. В голове нарождалась идея, которая вскоре займет важное место в жизни. А пока что испытание жизнью – всем деньгам назло – продолжалось в штатном режиме. Точно так и туман уже заметно рассеивался, уступая права довольно ясному утру.
- Кутеж да кипеж. Продолжение. Редакция №2
-
- f_soul41
- September 16th, 2011
Придя в понедельник поутру на работу, дабы получить расчет, друзьям, так и не удалось получить ничего. В секретариате разъяснили, что директор «уехал в служебную командировку на неопределенный срок», а без его автографа, сами понимаете, и речи быть не может о получении денег. «Звоните, интересуйтесь, как только он появится – приходите за расчетом». В курилке, впрочем, складывали более реалистичную версию происходящего, а официальную сказочку про «командировку» поднимали на смех. Оказывается, депутат, который прикрывал и обеспечивал успешность конторы, впал в чью-то большую немилость, попал в опалу, словом. И тому был предложен известный сценарий: либо в течении суток покидаешь страну, либо несешь ответственность за всю ботву. Депутат, довольно ожидаемо, выбрал первый вариант, и, собрав свой хитрый скарб, ближайшим рейсом вылетел подальше: поближе к офшорам и своему персональному пенсионному фонду. Соответственно фирма оказалась лишенной всяческой опеки, тем самым окончательно утратила обороноспособность. В то время, как друзья из конкурирующей фирмы уже давненько присматривались к ее активам… Прослышав о неожиданном бегстве депутата, – который, кстати, должен был вернуть им изрядную сумму денег, но не имел привычки возвращать, будучи неприкосновенным, – так вот, друзья из конкурирующей фирмы решили действовать быстро и решительно: зная, о корпоративе, который как раз осуществлялся в тот день –приняли лежащее на поверхности решение употребить силовой прием. Вот отчего веселые акционеры, получив сигнал, столько резко и резво ретировались. Вот, кто истинно похитил директора, надеясь, таким образом, получить свои богатства обратно, хотя бы и в форме выкупа.
Но ничего из той затеи толком не вышло. Депутат, кажется, не проникся проблемами директора и денег за него давать не пожелал. Когда похитители осознали, что никто за этого генерального требуемой суммы дать не хочет, а только жена подсуетилась, предлагая лишь малую часть от желанного выкупа, директора отпустили и вовсе без выкупа, и принялись прессовать акционеров, которые вскорости вынуждены были продать большую часть акций, дабы расплатиться по долгам. Так, генеральный директор, такой солидный и деловой в офисных джунглях, стал пешкой в большой коммерческой игре, окончательно утратив былую крутизну и белизну. А фирма, поагонизировав еще месяца с два, все равно пропала: ликвидировалась как самостоятельная единица и была поглощена друзьями из конкурирующей фирмы. Все это ребята узнавали по мере осуществления событий, все-таки в фирме остались знакомцы и дружки, которых ситуация затрагивала напрямую. Не сказать, что Никита сотоварищи сокрушались о падении этой дутой империи. И не такие империи в истории истории подскальзывались и рушились. Конечно, в памяти останутся кое-какие воспоминания о периоде времени проведенным в конторе. Случалось иногда и хорошее, но регулярность этого иногда такова, что не выдерживала никакой критики. Плохим парням выпало поделом. Другие плохие парни пока еще на коне, но и до них дойдет карающий меч. Хорошие парни остались без работы и денег, зато с чистой совестью. А запомнилось самое последнее: чудной корпоративный кутеж с кипежом и моралью.
- Кутеж да кипеж. Редакция №2
-
- f_soul41
- September 16th, 2011
Много претерпел в веках русский язык: потерпел иноземных влияний и вливаний. То татары тарабарщиной наследят, то старательно и добровольно-принудительно от германцев-голландцев различных схватывалось технических штучек. Девятнадцатый век весь – время изысканных французских заимствований. Современный русский язык основательно занят перевариванием и усвоением англицизмов. То есть и раньше оттуда выпадало на русскую лексическую почву немало корней, а теперь так процесс пошел куда шустрей. Подозревают ли уборщицы помещений, что вовсе не уборщицами в ведомостях они проходят, а клининг-вуменами – никак не меньше. Дама из отдела персонала, та самая, что принимает на работу уборщиц, мнит себя ведущим селекционером по клининговому рекрутингу. Вахтер – рядовой страж проходного двора офисного захолустья и знать не подозревает, что занят не только разгадыванием сканвордов, но и попутным гвардингом и фейс-контролем. Много всяких казусов с применением инглиша в русских реалиях рождается: так уж вышло, что английский язык как функция в русском языке есть сплошной эвфемизм, привносящий в речь характерную англосаксонскую вежливость на грани лицемерия. Вот и бродят по Руси загадочные коллекторы и рейдеры, по сути заурядные вымогалы и вышибалы, а благозвучней вроде как-то выходит, престижней и солидней. Собственно, и традиционный русский кутеж, а-ля пей да гуляй и гармонь играй чаще все корпоративом зовется. И там же происходит.Когда в России произошел первый корпоратив? Летописи на сей счет помалкивают, статистика не знает . Возможно, когда стало можно – тогда и произошел. Пусть действо и носило, вероятно, характер заурядного совкового банкета с некоторыми элементами программы. То ли дело теперь! Размах корпоратива стал делом чести и принципа, визитной карточкой, своеобразным даже социалистическим соревнованием. Иные конторы круглосуточно экономят буквально на всем: на скрепках и кнопках для бухгалтерии, на вилках и салфетках для столовой, на бумагах и авторучках для подчиненных. На ремонт ветхого лестничного пролета годами и копейки не выделят, кое-где у нас порой и зарплаты месяцами "не плотют», задерживают из последних сил – зато уж корпоратив размахнут: с модными тамадами на первое, со звездами эстрады на десерт, с салютом на вечер . Как только не выворачиваются, лишь бы кореша из конкурирующих фирм не смогли засмеять на предмет скромности корпоративного застолья; скромности, категорически не совместимой с широтой русской души.
Вот и контора, где доводилось трудиться Никите, не стала исключением в ряду новых правил. Да и повод, благо, нашелся отменный: четыре года со дня основания фирмы – шутка ли? Такое дело, как не отметить? Начальница отдела за месяц до подступающего торжества собрала воедино отряд своих солдатиков в менеджерских шинелях, дабы сообщить шикарную новость: корпоративу быть! Уже скоро, уже близко! Впрочем, хорошая новость, как водится, оказалась не без начинки с подвохом. Не такая красивая картинка получалась, как в рекламных буклетах и анонсах.
«Корпоратив, дорогие мои, – исподлобья поглядывая на подчиненных вещала она, – это вам тут вовсе не отдых, как вы, наверное, уже для себя решили… это тяжелая организационная работа, к которой нам с вами предстоит отнестись ответственнейше. Необходимо в сжатые сроки подготовить свою часть праздничной программы: ну, какое-нибудь особое приветствие, поздравление, выступление. Таким образом, необходимо продемонстрировать начальству и весь наш фирменный профессионализм и всю сплоченность нашего дружного отдела, коллектива. Понятненько? Так что на следующей планерке жду ваших идей…».
Через недельку планерка посвятилась исключительно корпоративу. Вся прежняя острая нужда в срочном выполнении плана продаж, в миг стала второсортной и третьестепенной, словно растворившись в новой повестке дня. Начальница отдела, совершенно позабыв про кривую продаж и грязные технологии выполнения плана, презентовала выработанные ее фантазией конкурсы и номера, наспех состряпанные из всякого рода популярных песен и культовых плясок. После чего повторно и долго объясняла значимость приближающего события для всех собравшихся, но подразумевала, кажется, для своей карьеры. «Есть, – говорит, – в русском языке такое слово – тимбилдинг… Ну, все знают, да?..». Бла-бла-бла. Так вот как раз корпоратив, по мысли начальницы, одна из самых благоприятных площадок для демонстрации выстроенности и монолитности командного духа. Так и не нашла она в себе смелости признать, что тимбилдинг ентот, в сущности есть очередной набор коллективных глупостей, производимых с самыми серьезными лицами, но, якобы способствующих вырабатыванию единонаправленностив умах.
Недели за две до празднества – приготовления шли полным ходом. Секретарь спуталась со специализированной конторой: «Корпоратив. Производство впечатлений», и та, получив стопроцентную предоплату, лично возглавила подготовительный процесс. Уверенно заказали пафосную трапезную залу. Завхоз до заката таскал склянки с напитками многолетней выдержки в подсобку. Девчата в коридорах перешептывались по поводу прикупленных верхних платьев и нижнего белья, головных уборов и туфель для ног, и, понятно, многих других затейливых телесных декораций. Какой-то находчивый чудак в порыве лизоблюдства надул и развесил на входе в офис целую партию воздушных шариков, гласящих: «Мы все 4 года/ Работаем для народа». Взят был внаем и тамада: сравнительно известный актер. То есть, до недавнего времени он был известен лишь узкому кругу заядлых театралов, поскольку многие годы лицедействовал на подмостках некоторого числа городских театров из второй лиги, но в минувшем телесезоне вдруг принялся участвовать в сериале нового поколения, имевшем конвертируемый успех. И рейтинг его подрос, окреп, – вот и коэффициент узнаваемости сделался повыше, что пришлось весьма кстати и позволило увеличить подъемные за оказание тамадовских услуг населению.
Только три денька оставалось до долгожданного торжества, когда Никиту выловил в коридорах дружественный админ, и всучил сложенную пополам бумажку. Просил прочитать, но украдкой. Бумажку по прочтении следовало сжечь. Улика-с. Бумажка оказалась распечаткой письма генерального директора к начальнице отдела, и содержала следующие мысли: «Аня, дурында, знаешь, кто в отделе у тебя работает? Мне тут малява пришла из полиции, так вот: Артемьев, Лунный и Добровольский, как тут выяснилось, состоят в какой-то группировке. Нам неприятности с фараонами не нужны. Сама понимаешь, чтобы этих тут больше не было! Набирай новых. Но на корпоратив пускай приходят, мало ли их коллеги станут в позу и поднимут бучу. Чтобы никаких инцидентов и выходок на празднике! Акционеры будут все – должны уйти довольными. А чтобы хлопцы не упрямились насчет прихода, скажи, что если не придут или разболтают до корпоратива – заплачу зарплату по-беленькому. Ну и объясни им как-нибудь по науке за что уволены, вроде как плохо работают, хроническая профнепригодность и т.д. Все. Вечером у нас собрание директоров, помнишь? Конечно, помнишь! Жду взвешенных отчетов по динамике развития и какой-нибудь хитрой аналитики! Ну, как ты умеешь. Твой босс:)».
Следующим вечерком начальница отдела вызвала обреченных менеджеров в свой отдельный от остальных кабинет, даже не подозревая, что те уже знали ситуацию изнутри и были готовы ко всему. Начальница, собрав троих в кружок, сообщила, что ей выпала нелегкая миссия донести до них пренеприятнейшие известия: вы отправлены в отставку, господа. Далее она, с сожалением в лице и болью в голосе, рассказывала о том, что вчера свершилось совещание директоров, что на нем были озвучены последние амбициозные сверхзадачи, и что, увы, эффективность не всех сотрудников признана соответствующей намеченным высоким стандартам. Так что принято очень непростое, дескать, для нее решение: отстранить от исполнения своих обязанностей троих менеджеров из отдела продаж, в связи с низким процентом личных продаж. Ну и, понятно, компании нужны свежие менеджеры – более энергичные, креативные, позитивные, что ли… Но вы не унывайте, друзья мои – вся жизнь впереди, и она, сами видите, воистину прекрасна и неповторима! Да и на корпоратив все-таки сходить нужно. Развеяться, поплясать туда-сюда… Только обязательно нужно сходить, вы ведь уже задействованы в творческих мероприятиях… Ну а сообщать печальную новость покамест никому даже вовсе и не обязательно: не стоит расстраивать и обескураживать коллег в канун праздника. А ежели не явитесь и огорчите тем фактом шефа, то он вам белую лишь частицу зарплаты выдаст: копейки, сами понимаете. Да и приходите вы обязательно – там уже и места на вас предназначены, еды предусмотрено – все компетентно и по фэн-шую.
По завершении трудодня парни отправились в близлежащий караоке-бар. Не того ради, понятно, чтобы взгрустнуть или исполнить хором песнь отчаяния, а просто пива попить по пинте чтобы. Ну и, как заведено, обсудить сложившуюся ситуацию за кружечкой темного. Выводы были достаточно однозначны, чтобы безоговорочно принять логическое умопостроение, что расстраиваться не стоит совсем. Работа эта всех достала? Разумеется, до крайности. Оставить ее давно хотели? Да чуть ли не после первого же трудодня, но уходить сразу было как-то неловко, неудобно, а потом, и оглянуться не успели, как затянуло с головой в эту трясину. Что мешало из нее выкарабкаться? А тут нет единственной причины, тут есть целый клубок причин: лень, нежелание резких перемен и трепет перед лицом неопределенности будущего, да и чего уж греха таить – денежная нужда. Что делать дальше? Искать другую работенку, возможно, придется пойти и на какие-нибудь временные варианты, дабы минимизировать стеснения в средствах. На корпоратив пойдем? Пойдем. Пусть и без малейших позывов к тому, против воли, но в наших теперешних обстоятельствах выбора не остается напрочь. Эх, корпоратив, корпоратив будь ты неладен, как Бен Ладен, подвернулся не к случаю совсем, а ведь могло обойтись все и без этих акробатических номеров и прочей самодеятельности – ушли бы спокойно. Поперла, однако, непруха.
Казалось бы – корпоратив!!! а что корпоратив??? Принужденно веселиться, когда невесело? Невесело в данную минуту, от навалившихся непредвиденных и не придуманных обстоятельств и обязательств. Невесело по жизни, что прописан в угрюмой стране, где в любую секунду пространства может грянуть совершенная небывальщина, невозможная чертовщина, когда с самого юношества уже ходишь в должниках. Невесело и на повседневной работе, потому что не включает она в себя радости, разве только ее надуманно придумать: вроде как набираешься житейского и профессионального опыта, растешь как специалист, и страшно сказать, над собой, как распоследняя личность. Невесело и оттого, что зарплату, который год цинично не увеличивают ничуть, что в условиях запрограмированной инфляции означает, что она попросту скукоживается: тает как первоклассный снег, но подобная весна не несет ни света, ни тепла, ни надежд. Весело на подобном празднике должны быть лишь управленцам явлений: предусмотрительным акционерам, особо приближенным специалистам, закоренелым директорам и их верным заместителям. Забавно, должно быть, посмотреть, как наемные халдеи пляшут под дудку: одурманено отплясывают, упившись халявным вином, да вкусив деликатесной закуси. Да и эти конкурсы… кто их сочиняет, какой извращенный ум творит? Соревнования из серии «раздави попой воздушный шарик под всеобщий хохот и одобрение» – это ли не диагноз целому поколению? Всецело весело должно быть им, устроителям подобных балаганов, а участникам, по правде, должно быть явственно нелепо и глупо. Но нет, подчиненные почитают это за веселье, готовы отжигать на животах и ходить на головах за бутерброд с колбасой и бокал шампанского, ничего не желая знать о том, что таким незатейливым образом, и обеспечивается собачья преданность и чудовищная лояльность, которая на руку их хозяевам. Хозяин умышленно кидает палку, а натренированный Бобик уже на бегу чувствует себя обязанным, и не подозревая, что с ним играют. Не праздник, а вакцинация жизнерадостности – вот вам, мол, оборванцы, жрите крохи с барского стола, пока дают! иногда можно! Да и много ли в этом всем, спрашивается, русского? Где блины, караваи, хороводы, качели? Русские традиции, словно и сами стали забавной экзотикой, стилизацией под старину. На смену им пришли взятые напрокат галстуки и костюмы; хорошие манеры, почерпнутые из брошюры «Хорошие манеры»; проникновенный одеколон, актуально пахнущий претензией на статусность… И заправляет всем маскарадом профессиональный заводила с бутоньеркой-микрофоном, по команде которого все начинают веселиться. Или если того требует сценарий – немного погрустить. Чтобы через несколько мгновений снова озорно выпивать и не унывать.
Друзья оторвались от рассуждений и попросили счет на стол. Находиться в баре становилось элементарно опасно для здоровья, по причине вероятности надорвать от хохота животик. Какой-то грузный и нескладный мужичок, смахивающий на заезжего дальнобойщика или коммивояжера, добравшись до сцены и дорвавшись до микрофона, уже в третий раз к ряду в песенном приступе умолял некую Натали утолить его печали. Но Натали, если и присутствовала в зале, то хранила высокомерное молчание, подленько безмолвствовала, не выдавая себя ни единым жестом. Седоватый детинка, однако, проявлял прямо-таки былинное упорство и продолжал выпрашивать пустоту утолить его печали. Ребята уже выходили, а тот все знай ладил свое и продолжал сокрушаться на сцене: «Наааатааааалииии…». Где ты, Натали? Можно ли так, Натали? Где ты теперь и с кем? Отчего совсем запропастилась? Помнишь ли ты, что жизнь коротка и мимолетна? В кого ты так легкомысленна, Натали? Можно ли тебе теперь что-нибудь доверять, Натали? Да, и удали же, утоли, наконец, незатейливые печали того поклонника. Ну что тебе стоит? А?
Настал последний трудодень. Безусловно, лучший день во всей менеджерской карьере. По окончании его больше не предстоит плутать по коридорам власти свободного рынка, видеть многих финансово озабоченных физиономий… Каких только не бывает физиономий на работах: иссиня-зеленых от пресыщенности рабочими моментами, багрово-алых от втыков, сияющих от наделения собственной деятельности качеством значимости. А в данной истории – последний день венчался веселой корпоративной заворушкой, бывает же и такое. Вот он охранник Егор – крепкий профессионал с мягким рукопожатием и превосходный болтун. Девочки-бабочки прямо с утра порхают в вечерних нарядах. Парни обрядились в деловые костюмы и бабочки. Прошмыгнул в тишину ключевого кабинета напряженный шеф этажа. Секретарша снова секретничает со стажеркой. Водитель руководителя – и тот принарядился и уже трезв. У кулера изобретательно застоялся креативный директор, мурлыкая под нос песенку, занимающую в хит-параде партии позицию №1. Уволенные де-факто менеджеры пришли в повседневных одеждах, лишенных особой праздничности и глубокой проработанности стиля, за что молниеносно подверглись нападкам со стороны начальницы отдела, но что с того? Плевать. Мы же работу работаем! Вы главное – не мешаете... Вот и грянул заключительный день офисного настоящего, которое завтра будет всплывать в памяти, как кошмар из прошлой жизни. Как часто бывает так, что событие, призванное огорчать, на деле несет в себе радостную подоплеку. И хочется горячо жать руки тем, кто якобы огорчил.
Истошно долго тянулся последний день. Лениво и сонливо было. Притом что день официально был объявлен коротким. Но день не подчинялся официальным распоряжениям, и назло тянулся резиной. И хотя все уже давно бросили даже делать вид, что ковыряются в проектах и отлаживают механизм перераспределения денег в свою пользу – он все равно тянулся. Потому и тянулся, но никто и не пробовал работать, потому что это стало принципиально не совместимо с планированием выходных. Прошел слух, что приближается автобус, который укроет в себе всех страждущих и увезет отсюда в безопасность банкетного зала. Но слух оказался ложным – рановато все-таки еще, но истина была где-то рядом. Можно еще раз в столовку, значит. Публика праздно шаталась по коридорам, задаваясь вопросами: «А кто-нибудь в курсе, когда автобус подадут к парадному? Рабочие аспекты еще дают о себе знать, но в принципе, я уже готов!».
Случилось! Информацию о том, что автобус не только в пути, но уже и прибыл – подтвердили официально, на уровне президиума. Что тут началось! Барышни выстроились змейкой в уборную, желая посмотреть – все ли в порядке с гардеробом и лицом, ведь лицо – любимая часть тела многих мужчин, ищущих причин завязать знакомств. Мужчины, заметно повеселев, вываливали на улицу гурьбой, едва не позабыв, как дети, повыключать компьютеры, и рассаживались по лучшим местам фирменной двухэтажной громадины автобуса: поближе к окну, ясное дело. Опять кто-то опаздывал, натягивая нервы, но все-таки тронулись. Заглохли и снова тронулись. Опять заглохли. И снова тронулись. Да кто там сегодня за баранкой, что за узбек? Или же это уже часть шоу, элемент перфоманса? Поехали, но тут же встряли в пробку – вестник нервотрепки. То и дело краснеющий светофор, никак не способствовал поступательности движения. Но ехать, по счастью, недалеко, недолго, вот и приехали, как бы. Стремительно выгрузились и полетели на свет фонарей и огней – в предбаннике зала уже встречали дорогих гостей. Тамада произнес речь, не лишенную востроумия: сравнил микроб и гардероб, найдя много общего. Человек, подающий одежды – гардеробщик, – уже вовсю шустрил, ловко орудуя руками и номерками. Когда организационный момент был исчерпан, и было достигнуто принципиальное разрешение войти – гости нетерпеливо вошли.
Корпоративщики заполнили собою зал, где их вновь поджидал вездесущий тамада, уже молвивший зажигательную речь, в которой зазывал усаживаться поудобнее на свои места. Места были заранее распределены чьим-то замыслом и умыслом таким образом, что многие желавшие сидеть вместе – не смогли сидеть вместе, так как возле каждого набора столовых приборов топорщилась именная табличка. Под ней и надлежало усаживаться поудобнее. Вот и Никиту, Димаса и Дениса разбросало по всему залу, который, к слову сказать, был широкий и шикарный, в том смысле, что широкоформатный, так как рассчитанный на все случаи жизни. Гости вечера расселись по предначертанным столам и застыли в ожидании чудес. Никита не сразу заметил акционеров, так как те, сидели достаточно отстраненно от прочих: на небольшой веранде-надстройке возвышавшейся над залом, и о чем-то тихо перешептывались, после чего пересмеивались. Возле них уже по полной сновал и старательно суетился генеральный директор, силясь всячески угождать – лебезил. Внезапно погас свет.
Звякнул гонг и заиграло пианино. Луч света сперва выхватывал из тьмы лишь руки пианиста, а затем уже осветил и всю его остальную наружность. Все это дело мгновенно транслировалось на большой экран, приспособленный к стене. Не без удивления Никита признал в пианисте того самого гардеробщика, минутами ранее стремительно раздававшего номерки. По ходу вечера девочка из отдела нераспространения информации поведала ему историю, будто гардеробщик этот тоже не из простых будет. Что под личиной простачка скрывается большой оригинал и человек, не брезгующий всем возвышенным и вневременным, ценитель искусств и наук, как-никак. В молодости он даже подавал большие надежды по классу фортепиано. Многие знатоки прочили ему блестящее будущее, но тот талантом распорядился безуспешно: поддавал, делал паузы на загул, и блестящее будущее, таким образом, каждый раз откладывалось на потом, каждый раз оказываясь средней паршивости настоящим. Вот и погнали паршивой метлой юного гения из мира музыки, и мытарился тот еще долго по разным работкам и подработкам, но ни к одной толком так и не прикипел. Наконец нашел себя в амплуа гардеробщика – видно, судьба такая. Но обыкновенным гардеробщиком стало быть невмоготу – тесновата одежка, и тогда он сделался совмещенным: слоняющимся по корпоративам. Организаторы торжеств знали, как радуют их гостей всевозможные превращения, иллюстрирующие поговорку «из грязи в князи» и, кажется, еще целый цикл других поговорок. Да и ссылка на советскую интеллигенцию, чудом уцелевшую в омуте лихих девяностых, а в застойные годы прекрасно увязывавшую звания сторожей и кочегаров с насыщенной творческой деятельностью, также имела место. Гардеробщик, между тем, не на шутку размузицировался, войдя в образ так, что пришлось тамаде несколько прерывать полет своего компаньона по шоу-бизнесу.
Тамада, тонко уловив настроения масс, вежливо дал публике пожрать, выйдя покурить черт знает что. А насчет еды все было весьма затейливо и мило, хватало изысканных кушаний, лакомств и радостей живота: рябчиков в ананасах, жульенов, мороженных с кусочками земляники и черники, шампанских из французских провинций, да и отечественного разлива анисовая водочка приходилась вполне к столу. «Как на убой кормят», – поделился сосед своим впечатлением и гоготнул. «Эх, почаще бы, почаще бы таковые корпоративы устраивали, а то от повседневных черствых хлебов и жиденьких каш быстрого приготовления уж спасу нет», – считывалось со многих жующих лиц. Тамада, как призрак, неожиданно замаячивший на сцене, доложил, что слово предоставляется генеральному директору. Тот, взойдя на сцену, за одно только это обстоятельство, снискал едва ли заслуженных аплодисментов. Терпеливо выждав, когда все умолкнут и в зале воцарится приемлемая тишина, генеральный произнес привычный стандартный текст, изобилующий штампами и банальностями: всех, мол, с праздничком; мы все большие молодцы, компания развивается, но планы, поверьте, еще более грандиозные; давайте все будем хорошо работать, – и тогда все будет хорошо у нас. У кого это « у нас» – директор дипломатично умолчал. Акционеры во время неловкого спича довольно широко улыбались, а один из них (самый пузатый), то и дело тыкал пальцем в сторону генерального, испуская, вероятно, по его адресу какую-то многоэтажную остроту. Несмотря на то что речь директора совершенно не застряла в памяти, не заставила трепетать сердца слушателей, не воодушевила на жажду работы никого, – того, держась условностей протокола, все-таки повторно проводили вполне шумными аплодисментами.
Сцена пустовала недолго. На ней спустя несколько минут объявилась сравнительно известная рокопопсовая группа, и недолго думая, даже не подав виду будто настраивает инструмент, принялась фанерить. Пару лет назад эти музыканты были обширно популярны, имея ротацию на радиоволнах, они купались во вполне дружелюбной критике. Тогда о них отзывались, как о новой волне русского рока в поджанре этно-панка, едва ли не как о спасителях последнего. В ту пору эти, с позволения сказать, музыканты – собирали внушительные залы и раздавали отточенные интервью и автографы. Их шлягеры крутились от телевидения до пунктов приема шавермы. Кто-то даже, помниться, ждал их «нового альбома». Но, видимо, когда пришло время расплачиваться за вложенные в проект деньги, таковых у них не нашлось – уже, выходит, поистратились. Тогда-то новых героев русского рока, как корова языком слизнула с телевидения, радиостанций, обложек молодежных журналов – как оборвало … И те начали с горя бомбить по корпоративам, где их могли еще по старой памяти принять за звезд и даже заплатить пристойный гонорар. Песни их становились с каждым годом все проще и легче для среднестатистического сознания: никаких больше драм, страданий, поисков истины, понимаешь. Все свелось к удобно конвертируемой тематике взаимоотношений полов. «Добрый вечер киска, моя ириска…», – разувал на сцене рот фронтмен. Экс-звезды довольно уныло отработали свою получасовую программу и к очевидному облегчению многих сгинули прочь. Коммерческий директор, говорили, по ходу их выступления пытался даже перебить гонорар, лишь бы только они перестали. Хотя бы на сегодня.
За это время гости, разумеется, успели изрядно набраться впечатлений и алкоголем. Тамада, вновь прибрал эстафетную палочку-выручалочку к своим рукам, и по его сигналу происходили всякие происшествия: то он великодушно разрешал покушать, то после его слов гости пускались делать танцы, то участвовали еще в каких-то безумствах. Между залом и курилкой шныряла внушительная толпа, поэтому зал постоянно был наполовину пуст, но все-таки и наполовину полон. Девушки в вечерних платьях, томно поглядывающие на акционеров, ласково кружили в их поле зрения, но те ничуть не соблазнялись, давая понять, что видали они и получше, и танцевать со всякими служанками им недосуг, а потому приходилось девушкам в вечерних платьях танцевать с обыкновенными сослуживцами, у которых и зарплата кот наплакал, да и перспектив по жизни, похоже, никаких. Никита с совсем иным интересом поглядывал на самодовольных акционеров и отмечал в их настроении значительные перемены. Если вначале вечера они много и со знанием дела хохотали, с аппетитом кушали, чувствовали себя в своей тарелке и вновь покатывались со смеху, то теперь что-то надорвалось, видоизменилось в их поведении. Один из них, который самый толстопуз, непрерывно нервно разговаривал по телефону, другие же осторожно и настороженно прислушивались к ходу беседы. По окончании разговора, акционеры спешно засобирались, и в сопровождении бодигардов покинули помещение, оставив какие-то эспресс-напутствия генеральному. Тот, будто и сам теперь был не в духе, хотя и силился создать эффект присутствия духа.
Началась череда конкурсов. Каких только не было конкурсов и розыгрышей в тот вечер. Тамада отрабатывал, вложенные в него средства по полному прайсу. То вызвал на сцену трех юношей и трех барышень и заставил их заниматься разными глупостями, заинтересовавших бы, пожалуй, и доктора Фрейда. То какие-то танцы по парам затеял – на выбывание. После чего начал жонглировать словами и проверять эрудицию и интуицию собравшихся. Не обошлось, разумеется, и без лопания попой воздушных шариков на скорость под всеобщее умиление. Никита, Димас и Денис, понятно, старательно уклонялись от этакой тяжкой повинности, тем более что компания все равно уже переварила их и выплюнула за борт, и необходимость проявлять себя с какой-либо стороны отпала, как засохшая грязь от ботинок. Но принять участие в поздравлении от отдела все-таки пришлось, а, впрочем, напрягаться не пришлось: посимулировали пение в какой-то поздравительной песне, вставили пару фраз в шутовском номере… свободны. Получилось, говорят, весьма нестройно, хотя изначально и предполагалось произвести сильное впечатление на генерального и акционеров, но последних уже и след простыл, а генеральный, очевидно, не слишком-то и вникал во всякие буффонады, и, казалось, думал о чем-то далеко не корпоративном.
И хотя праздничный вечер клонился к закату, у тамады еще осталось в рукаве несколько творческих выходок, о чем он громко предупредил своих клиентов, и удалился в темень подсобки, оставив поиграть музыку. Гости разбрелись кто куда, разбились по интересам. Кто-то окончательно расположился в курилке, кто-то пританцовывал под резонный музон, кто-то совсем уж пустился в застолье и более уже не выпускал из рук бокала. Нисколько не разнообразило рваный ритм вечера следующее действо: в зал центростремительно ворвались прокачанные джентельмены в масках, в количестве пяти человек, и уверенным шагом направились к генеральному директору, и… скрутив тому руки – вывели вон из зала. Не сказать, чтобы эта антреприза имела широкий успех среди собравшихся зрителей: мало кто и внимание-то обратил. «Ай да, тамада, ай да, сукин сын, большой выдумщик, я погляжу», – воскликнул некто комментируя эпизод. Только благодаря этой реплике кое-кто все-таки и обратил внимание на выводимого прочь директора. К слову сказать, тот производил довольно приятное впечатление как актер: довольно натурально и естественно отбивался от группы захвата, что-то даже выкрикивал, но заигравшаяся музыка, увы, заглушала его фразы, что со стороны организаторов приключения было непродуманно – могли бы и приглушить унылую попсу на период зрелища. А, впрочем, и так смотрелось вполне цельно и достоверно. Тамада вновь, самым таинственным методом, очутился на сцене и принялся потешать публику скабрезными анекдотами про бизнес, шоу-бизнес и мелкооптовый бизнес, кстати, тоже. Затеял новых конкурсов. Наконец, в одном из них ему пригодилось бы участие генерального директора. «А где генеральный? – вопросил, – как похитили, кто посмел?».
Тамада, хотя ничего и не знал о возможности похищения, тем не менее, включился в игру, полагая, что его дурачат и околпачивают. Публика в свою очередь пребывала в уверенности, что озорной ведущий умело интригует и эпатирует, прикрываясь незнанием ничего о похищении генерального. Таким образом, жизнь сама подкинула основание для очередного конкурса: стали, обратившись к свадебным наработкам, собирать денег на выкуп. Дело, однако, шло вяло: никто не желал расставаться со сколько-нибудь значительными суммами ради освобождения и без того уже небедного директора. Тамада пробежался с шапкой-ушанкой по залу и подвел итог: 3700 р. После чего предложил хором покричать: «Выходи! Выходи!». Нестройные крики не возымели последствий: никто не выходил. Повторили процедуру по сбору денег, вновь поголосили, но и на сей раз ответа не вышло. Тамада, казалось, занервничал и, сделав музыку покрепче, отправился к столу, где расселись коммерческий и креативный директора, в окружении своих преданных заместителей. Никита и все-все-все обратили внимание, что тамада по окончании переговоров заметно побледнел, в то время как директора и их замы, казалось, покраснели, после чего заметно забеспокоились. По залу прокатился слушок, что директора-то взаправду похитили…
Музыка почти угасла, и по залу все гулче разносилась скандальная весть. Собственно, подтверждение не заставило себя долго ждать. В зале уже нарисовалась разгневанная жена директора, в сопровождении внимательных молодцев, и застав соратников мужа безмятежно распивающими виски, кажется, разгорячилась еще больше: «Сидите, падлы? Колю уже полчаса, как похитили! Хоть бы позвонил кто!..». Тамада, видно, совершенно растерялся под напором положения, был совершенно обескуражен недобрым словом, и в ответ изрек лишь какую-то неуместную шутку: «Ну… мы тут… в некотором роде… выкуп собираем…» – «Да неужели!? И много насобирали? – возопила жена шефа. «Признаться, получилось не слишком чтобы много… то есть в некотором роде… учитывая новизну ситуации… и пикантность, так сказать… в общем… 6 тысяч почти... насобирали… без сотни». Жена шефа, услышав подобный монолог, лишь истерически хохотнула, добавив к тому негромко: "Ты лучше помолчи, паяц. Пятьсот тысяч нужно. Не рублей. Одолжишь?». Внимательные молодцы, между тем, принялись опрашивать свидетелей и очевидцев: кто чего видел, почему не принял мер по спасению и все в таком ключе. Вечеринка окончательно испустила дух торжества, и стремительно и бесславно окончившись разъездами по домам.
- Вопросы времени снов. Редакция №2
-
- f_soul41
- September 4th, 2011
Зачем снятся сны? Что с этим делать и виноват ли кто? Сны о чем-то большем или ни о чем? Побочная продукция деятельности мозга или доступ в параллельные миры? Жуликоватая игра сознания или тонкое предостережение? Тогда откуда? Кому это выгодно? Осмысление новости или остатки совести? Запоздалые послания из лучших миров или отголоски задумчивых вечеров? Кто знает? Знает ли кто, поднимите руки? Вы уже не чувствуете рук? Да что с вами?! За что снятся сны даже животным? С чего вдруг возникла и окрепла целая индустрия толкования снов? Миллионы пользователей, сыплющих запросами в поисковиках о расшифровке снов, задающихся вопросами – что бы значило то или иное видение? С чьей подачи взяли моду ставить картины о снах в голливудских масштабах? Потому что пипл хавает? Не так ли? Тогда почему хавает? Неужели ни у кого в аудитории нет своих, самобытных и состоятельных гипотез о природе снов? Да… и разбудите же кто-нибудь вооон того молодого человека с последнего ряда, у нас сегодня теоретическое занятие, а не практическое, а сон надлежит исповедовать дома, в отведенные тому сроки. Никиту растолкали соседи сбоку. Лекция по «Углубленной экспресс-психологии» пребывала в стадии становления. Преподаватель сыпал вопросами, ариторическими вопросами, ответами на которые не мог разразиться никто. Никто ничего не знал наверняка.
Никто ничего не знал наверняка, потому что все посетители аудитории были уже порядочно взрослы и изрядно трезвы. Тогда как, быть может, лишь дети, что еще не сдадены в детские сады и школьные рассадники, могли бы сказать что-нибудь правильное или неожиданное по заданным вопросам. Дети, не подвергшиеся прокачке мозгов социальными институтами, знают многое: возможно много больше ученых мужей и их обученных жен. Говорят, они ближе к истокам, к корням. И лишь ветхие старики, вновь впавшие в детство, вполне могли бы составить им конкуренцию. Никита смутно припоминал, как в ту пору, когда мир еще был незнакомцем, а деревья считались друзьями, как в ту древнюю пору, он умело летал на кровати в собственной комнате, при том что собственной комнаты у него тогда не было и в помине. Нужно было всего-то уловить тонкую грань между так называемой объективной реальностью и погружением в сон, и тогда становилось доступно летать, подлинно летать, вдруг замечая, что кровать здесь не причина, – она материальна и никчемна, предмет обихода, а потому осталась стоять в углу, словно в наказание, а дух захватывает от полета по комнате – презабавная игра, сильно потрясающей американских горок или пряток, салок или жмурок.
С годами умение летать улетучивалось. Когда Никите в старших классах школы объяснили, что сны – это химическая реакция в мозгу, как и прочие абстрактные благоглупости, вроде совести или, скажем, любви, которая есть лишь химическое взаимодействие между двумя, в целях установления контакта, последующего соития, продолжения рода и, как далекого следствия, пущего развития государственности, – а Никита в эту постановку ответа опрометчиво взял да и поверил, тогда вот окончательно и утратил функцию полета, и более летать уже не доводилось, никуда и нигде, потому что это решительно невозможно в просвещенном и цивилизованном обществе. И даже предосудительно, если не сказать непристойно. Так утраченное знание стало воспоминанием, к которому иногда, в минуту жизни трудную, правда, обращаешься, и, отталкиваясь от него, рисуешь иную картину мира, и даешь свои объяснения, пусть и не всегда понятные другим, – которыми, кстати, и не хочется делиться со всякого рода другими, – но в совершенности безупречны такие картины для личного пользования.
И если допустить, что материальный мир – это тюрьма, а тело, как широко известно, тюрьма духа, то получаем, что дух заключен в тюрьму в квадрате, тогда как сам квадрат здесь – не просто фигура речи, но и фигура герметически геометрическая – замкнутая и угловатая. И тогда становится сомнительным, что реальный мир – так уж реален, учитывая грустную ограниченность его природы и структуры. И неспроста есть мнение, что лучшие люди уходят раньше, в том смысле, что умирают до срока, на пике, так ведь может это и логично, памятуя, что досрочное освобождение никто не отменял. Так, стало быть, допустимо, что сны – это то самое теплое местечко, куда они уходят, ведь где еще, как не во снах, случаются свидания с безвременно ушедшими родными, близкими, друзьями... И даже полностью незнакомыми персонажами. И, быть может, настолько бросающаяся в глаза материя, затмевающая собой более тонкие слои и уровни – есть утрированная версия мира того, потусонного, а завзятые и предвзятые материалисты и карьеристы, которые не только не знают, но и не верят – титаники духа и фанатики фигни. А ограничение восприятия и понимания – это заурядный потолок сознания, заслонка, повязка на глаза, сквозь которую при желании можно многое разглядеть, но это если хотеть, ведь куда проще и привычнее безропотно идти вслепую. Быть может, мир материи – это источник сюжетов и сценариев для подлинного мира, который в виде демо-версии представляется по ночам нам, пребывающим в спящем режиме. Ходят настойчивые слухи, что там нет здешних систем сдержек и противовесов: пространственно-тупиковых парадоксов, временных дефицитов, навязанных причинно-следственных загогулин. Там одной только мыслью пустяк перенестись с одного края города на другой, в то время как в мире материи, для решения той же задачи потребуется в лучшем случае час езды верхом на общественном или личном транспорте. И добираешься в противоположный край уже несвежим, смятым, проклинающим всех трех китов, на которых крепится здешний мир, иногда позабывшим, зачем, собственно, ехал. Так может все привычное окружающее есть коллективное бессознательное материальное сновидение, в котором можно себя достоверности ради ущипнуть, а то и прищемить, но что это даст, принесет ли какой покой, уют и приют, внесет ли хоть малейшую ясность в понимание происходящего? Так может мир – это когда Никита пригласил какую-то девушку в кафешку?
Никита пригласил какую-то девушку в кафешку, дабы совместно отужинать, сообща прогуляться до востребования, а там – будь что будет. Но когда настал час расплаты, обнаружил в собственных же карманах форменное отсутствие денег, фигу. Наверное, их кто-то украл. Не мог же он их взять, и забыть взять? Ерунда: эпоха пищевых добавок и вдобавок технологий – завсегда найдет предложение из затруднительного положения: ведь есть же спасительный банкомат, раскинувшийся прямо за углом, если верить перечню адресов, указанных на оборотной стороне пластиковой карточки. Ты тут посиди, а я через минутку вернусь, лады? Однако на банкомате висела таблица, гласившая, что тот временно не работает. Степень загрязнения таблицы свидетельствовала о том, что временные трудности начались достаточно давно и, прямо скажем, затянулись. Другой банкомат в двух пунктах подземной езды – не вариабельно, ибо долговременно. Что ж, пришло время звать на помощь друзей, способных не подвести и подвезти деньжат, прийти на выручку, ведь взаимовыручка – входит в любой стандартный пакет дружбы. Досадно выяснилось, что деньги на мобило иссякли, пересох ручеек былых вливаний, и тогда Никита кинулся в поисках места, где те можно класть, ложить, закидывать или забрасывать в платежеспособный и деньгоприимный автомат. В заднем кармане брюк покоилось два мятых червонца, но автомат наотрез отказывался понимать их как деньги, и немного задумавшись – сплевывал обратно, категорически не приемля. Тогда он стрельнул телефон у доброго проходимца, прозвонил по друзьям, однако те, все как один, находились вне зоны действительности. Не оставалось ничего лучшего, как с пустыми руками бесславно вернуться обратно, с притянутой за уши ошибочной улыбкой и просить простить и понять за комедию положений. Какая-то девушка уже освоилась в соседней компании, возникшей из неких развязных мексикашек, и виду не показав, что знакома Никите. Обслуживающий персонал, завидев должника, считай отчаянного преступника, вернувшегося на место преступления, – выслуживающийся персонал дал виновнику в зуб, и тот совсем заболел, заныл, в результате чего Никита потерял подсознание.
В следующем действии он опознал себя идущим к районной поликлинике. Хотелось как-то уладить вопрос с зубом. Думалось, что это даже разумно, что в него вдарили. Прямо скажем: паршивый был зуб, давно подлежащий замене. По мере приближения к поликлинике нарастало чувство тревоги, от ощущения таящейся внутри опасности. Величественно-безликое серо-стандартное здание поликлиники всегда заставляло содрогаться и чем-то отталкивало, а особо нерешительных людей и вовсе выталкивало. Так, так… а чего делать по приходу в поликлинику надо? Там так извечно все путано, нарочито осложнено. Ну, сперва-то понятно: купить у автомата бахилы, то есть выказать стерильность намерений и добропорядочность помыслов, а дальше как быть? Так-так…соберись… там же есть умная справочная, в ней сидят грамотные люди, знающие ответы на любые вопросы. Никита добрался до справочной и с ходу начал задавать поднакопившиеся, давно мучающие вопросы: «Здрасьте, а Атлантида существовала или все-таки миф? Тогда к чему упоминал о ней легендарный Платон? Есть ли у вас свои самобытные и состоятельные гипотезы? И имеет ли какое отношение Атлантический океан к Атлантиде? А как быть с Гипербореей? Или тоже миф? Что же будет с родиной и с нами? Тоже останется мифом или может нравоучительной страшной сказкой?».
Ничего они сами наверняка в том окне не знали, и отвечали весьма и весьма уклончиво. Дескать, Атлантида была да сплыла, но так давно и туда, что где теперь – науке неведомо. В поликлинике с самого детства царила атмосфера серьезности и болезненности – застарелой болячкой казалось все. Никита вернулся к справочной и, прикинувшись другой теперь личностью, вопросил: «У меня зуб болит, как вести себя в этой связи?». Мамзель из справочной, тоже уже совсем не та, что прежде; ничуть не отрываясь от утренних и давешних газет, отвечала косноязычно и отсылающе, что нужно обратиться в регистратуру, строго в порядке очереди, а уже там ответят на всякий вопрос более предметно и исчерпывающе. Ну, вот оно, вот, как всегда, во всей красе эта вошедшая в поговорку неповоротливость бюрократической машины, эти знаменитые дублирующие друг друга функции в каждом жесте, слове, слоге, букве; знакомые все песни в присутственном месте... Ничего не меняется... Уклад!
Тогда Никита занял свое место в очереди – последнее. Воинственные бабушки и тетушки из первых рядов, знающие толк в очередях, а потому имеющие стратегическое преимущество, затевали очередной раунд словесной потасовки насчет того, кто за кем занимал очередь, кто раньше всех пришел, кто больше права имеет и все в таком роде. Стояние в очереди – та самая редкая социальная ситуация, в которой русский народ проявляет прямо-таки былинную принципиальность и жаждет справедливости, причем не от разнузданного начальства, устроившего волокиту, а принципиальность проявляется исключительно применимо друг к другу. Так, жертвы очередей борются с последствиями, а не причинами, а потому обречены до конца дней своих на новые и наиновейшие очереди. Во многом именно поэтому дряблая цепочка двигалась крайне вяло. Спустя многовековую очередь Никита добрался до окна с надписью Registratura, и вывалил туда все медицинские бумаги, бывшие в распоряжении. В регистратуре изучили спущенные сверху бумаги и вынесли вердикт: маловато, юноша, маловато, недостает тут одной справки из последнего постановления о порядке приема простолюдинов на несанкционированное лечение. Надо бы проехать по адресу указанному в полисе и оформить там такой документ, а иначе никак-с. Тогда и посмотрим, что тут можно поделать, как поступить с вашей зубной микропроблемой, а покуда не принесете справку – никаких нет возможностей и рычагов для запуска государственно-медицинского ресурса по всяким пустяковым хлопотам маленького человека… Извольте-ка сперва отправиться куда велено, засвидетельствуйте там свое почтение в нижайшем поклоне, объясните всю деликатность и анекдотическую неприличность вашей дерзкой просьбы и покайтесь: признайте во всеуслышание, что ситуация сложилась по вашей, исключительно вашей, понимаете ли, вине, и в случае положительного решения вопроса – оплатите выданную квитанцию в сберкассе, и тогда милости просим, голубчик. Тогда и посмотрим, что тут можно еще сделать. Может поможем чем.
Ладно, хрен с ним. Хрен с ним – это древний рецепт на все случаи жизни, заветная панацея. Поплутав по лабиринтам коридоров для получения нужной бумаги, Никита вновь шагал в поликлинику. Скорее в нищете, чем на щите, ведь страховая компания под благовидным предлогом изъяла последние средства, в обмен, правда, выдав на руки любопытнейший экземпляр договора и предоставив некоторые мутные гарантии. А деньги, что деньги – их вечно как пыль пылесосом сметает... И никогда не покидает ощущение, что кто-то их одной рукой дает – подержать, но другой вскоре забирает назад. Хитро придуманы деньги: воистину, предмет отдельного исследования... Или расследования?
В регистратуре, ознакомившись с дополненной кипой бумаг, дали добро на посещение поликлиники, хотя и не преминули попенять молодому гражданину за рассеянность, расхлябанность и непонимание текущего момента. В окне регистратуры, на окраине поля зрения, вполне можно было рассмотреть солидную подшивку журнала "Ритуальные услуги". Случайность? Преодолев целую хитроверть препятствий из металлоискателей, бдительных охранников, лазерно-лучевых установок и сканеров эмоционального равновесия – Никита в итоге выбрался из фойе клинического театра абсурда и добрался до красивого лифта, ведущего только наверх. В лифте было пустынно и прохладно, как в осеннем тамбуре. Кто-то из прежних посетителей нацарапал на двери совет: "Begi otsuda!" На третьем этаже, где и нужно было делать посадку, висела таблица с указательной стрелочкой и пояснительным "Tuda". Весь этаж занимал искомый кабинет 377 (Z) и какие-то подспудные помещения. Где-то здесь и вершил практику зубной гений. В рекреации на скамейке заседало всего лишь четыре с половиной персоны, ожидая своей очереди, словно участи. Девушка, ждавшая ребенка, была последней до того момента пока не явился-не запылился Никита, ставший новым последним.
Над дверью, откуда то и дело доносился подозрительный скрежет и душераздирающие вопли, была подвешена особая лампа, повторяющая форму зуба. Когда та начинала беспокойно подмигивать, сигнализируя, что следующий может бесстрашно входить в пасть кабинета – следующий, топчась у входа в неизвестность и отчаянно оглядываясь, как бы на прощание, исчезал за дверью… Несколько настораживал тот факт, что вглубь кабинета ушло уже три пациента, но никто так и не вернулся назад, хотя их крики и мольбы о пощаде раздавались по графику, строго в порядке очереди, но вскорости заметно ослабевали, пока не гасли вовсе. В душе теплилась робкая надежда, что из кабинета есть черный ход, откуда процедурники по завершении лечения благополучно выдворяются из зубодробительного кабинета. Девушка, ждавшая ребенка, видимо также уловив некую системную странность событий, сообщила, что отлучится на пятиминутку, но не вернулась и через десять, что внесло пущей тревожности в затхлую атмосферу рекреации. Неудивительно, ведь стоявший у окна фикус, при ближайшем рассмотрении оказался искусственным, хотя и искусно выполненным под настоящее растение. Некогда стало размышлять над этим бутафорским фикусом, когда бешено заморгала лампа-зуб, почти в такт участившемуся сердцебиению, и Никита понял, что пропал, что пора…
Во внутренностях кабинета даже и не пахло медициной. Он представлял собой широкую, длинную и высокую комнату, ярко освещенную у входа, умеренно светлую посреди, и совсем уж темную, мрачную и зашторенную в концовке, словом, совершенно не гиппократовский – ни по духу, ни по планировке был кабинет. Вошедших прежде Никиты видать не было. Видать, куда-то уже ушли. Но как тут можно уйти незамеченным, когда кроме окна, кушетки и боковой холодильной камеры ничего больше нет... Никаких следов и намеков на зуболечебные атрибуты, зато чемоданчик с инструментами тут как тут. Должно быть, здесь какая-то ошибка... Из темноты между тем явственно проступал и наступал крупногабаритный силуэт крепко сбитого мужичка, натягивающего резиновые перчатки и засучивавшего рукава. Постойте, врач – мужчина, да много ли зрелых мужчин в районных поликлиниках трудится? А этот еще такой видный жук: пышноусый. И с чего-то полностью в штатских одеждах, в черном балахоне и клетчатых шортах, со смутно знакомым лицом… Не мужчина, а диавол, ей-богу, диавол. Что тут, за дьяволиада, а!? Какие-то эксперименты над личностью? Варварские опыты над психикой? Поиски пределов болевого порога? Да здесь скорее лишают жизней, чем отработанных зубов… Что он несет? Какие-такие жуликоватые игры сознаний, какие задумчивые вечера? Кабинет вдруг наполнился хихиканием и усмешками. Мужик в черном балахоне, воспользовавшись заминкой, внезапно оказался подле Никиты и нанес неприятный выпад под ребра...
Разув глаза, Никита распознал себя в аудитории института. На него улыбаючись глазели и зырили одногруппники. Какая-то девушка, которую он в начале истории водил в кафешку, вновь сидела рядом, и шепнула на ухо, что тот совсем обалдел и, засопев, почти давал храпака, а преподаватель, будучи крайне чуткой личностью, обратил на эдакую оказию пристальное внимание, и апеллируя к студенчеству, собственноручно разбудил тычком. Теперь, понятно, на экзамене пятерки не будет. Что, впрочем, вполне справедливо. Ну и нормально. Ну и не надо. Зато выяснилось, что преподаватель курса оказался тем самым пресловутым мужиком в черном одеянии, хотя клетчатые шорты как рукой сняло, а физиономия в субъективной реальности сделалась существенно человечней и земнее. Он и дальше толкал слово о снах и втолковывал, что сны – это превосходно, когда незабываемо, а когда забываемо, то бестолково. Так вот и дал бы спокойно пробовать сновидения сонливому от сложной судьбы студенту! Давно пора бы внести в учебную палату перспективную инициативу: оборудовать в институтах спальные комнаты отдыха – по образцу детсадовских проектов. Да и чего, право, бесплодно теоретизировать, облекать всякую аксиому в форму загадки, в любом деле практика полезна, практика первостепенна, практика прекрасна – да дайте же наконец поспать! Когда ночная бессонница – в корне которой гнездится слово «бес» – сказывается устойчивой дневной сонливостью. Ей-богу, миром правят не евреи или деньги, а жаворонки, подмявшие весь жизненный ритм и темп под свои ранние потребности. Даже и не зевнуть в охотку, когда кругом бодрые ротозеи и свидетели жаворонка. А… хрен с ним... Никита вновь стал клевать носом, все ниже склоняясь к парте, покуда не провалился в нее с головой.
Проснулся обратно в кофейне, с ощущением вяжущей тяжести в локтях и значительных неудобствах в шее. В кофейне было полно мужчин, распивающих пиво с димедролом, кричащих кричалки, потому что смотревших футбол, таким образом, как бы подбадривающих своих ленивых кумиров. Сложно сказать, в чем заключался концепт заведения. То ли это была пивная с интерьером под кофейню, в которой кофе, в принципе, по серьезной просьбе заказчика тоже сварить умеют. Либо все-таки кофейня, где пиво, всем изначальным замыслам назло, все-таки главенствует и делает основную кассу. Причудливый коктейль запахов и культур застыл в воздухе: различных, как пиво и кофе, как юго-восток и северо-запад. Никита, как и все лицезрел телевизор, где транслировали последние приготовления к серии пенальти. Наши били как-то нарочито неуклюже, наотмашь, даже наугад, и в результате дважды попали в штангу, два раза угодили в перекладину, а решающий удар и вовсе пришелся в крестовину ворот, но… победили. В следующий раунд плей-офф неожиданно, вопреки прогнозам и логике, прошли именно отечественные кудесники мяча, так как команда соперников, а то была сборная команда Ямайки и Исландии, била еще поразительней, просто ни в какие ворота не лезло: и в рамку ворот-то извернулись не попасть ни разу, чего уж тут говорить. А потому, невзирая на то обстоятельство, что мяч так и не пересек ленточку ворот, судьи посовещавшись, присудили сенсационную победу отечественным спортсменам. Не помнящие себя от счастья посетители кофейни, спешно допивая пиво, требовали выставить счета, и, ликуя как победители, с речевками "физкульт-привет" и "билет в балет" вываливались в уличные и переулочные просторы. Благопристойные, но все-таки такие непредсказуемые.
В пивной кофейне сразу стало заметно просторнее и отчего-то даже светлее. На аккуратных стенах Никита приметил сразу несколько картин кисти Брюса Ли. Впрочем, Брюса ли Ли? Смутно помнилось, что Брюс, вроде как и не был художником в чистом виде, а скорее был чем-то занят в кинематографе – в качестве художника по костюмам, что ли? За соседним столиком заговорили голоса. Никита боковым зрением засек несколько лиц, заподозрив в них что-то знакомое, но кто такие, так и не вспомнил. Во главе стола сидел зрелый мужчина в самом соку, неспешно потягивающий сквозь солонку гранатовый сок. По бокам сидели назревающие юноши – совсем еще безбородые, но выпивавшие пиво. Они пребывали в тех самых летах, когда уже потребляешь пиво, но еще не представляешь, что можно общаться, и даже получать известное удовольствие, и вовсе не прибегая к услугам пива. Какой-то нескладный диалог происходил у них там:
Один из юношей. Я тут наткнулся по ТВ на «Войну и мир». Ниче такой фильм местами, драматичный, хотя и старье... прошлый век, никаких спецэффектов и экшна. Слишком перетянуто. Там еще этот, как его… Штирлиц снимался…
Зрелый мужчина в самом соку. Вячеслав Тихонов, а не Штирлиц. Ты говоришь о классической постановке признанного мастера Сергея Бондарчука. Фильм знаковый, однако, справедливости ради, не идет ни в какой сравнение с романом. Чтобы вкусить всю художественную глубину произведения, оценить тщательность разработки характеров, мотивы нравственных метаний и тончайшие дуновения помыслов, благородство и коварство натур, величие панорамных сцен – нужно книгу читать. Фильма мало.
Один из юношей.А че, еще и книга бывает? Не знал. По мотивам фильма, что ль? Прикол… Полистаю как-нить…
Второй из юношей.Я вот точняк знаю, что «Война миров» с Томом Крузом тоже по какой-то книге снята. Смотрели? Ништяк-фильмец. Спецэффекты на уровне, и смысл глубокий есть. Так что «Война и мир», наверно, тоже по книге. Сидит, наверно, какой-нибудь шабашник и выдумывает – «Война и мир», «Война миров», заклинило парня, кхе-хе...
Никита расплатился по счетам и вышел на улицу. Улица, еще недавно такая шумная и разговорчивая, сейчас предстала совершенно пустынной и безмолвной – ни души. Что за фокусы? Чудес не заказывал! Вдруг со стены дома забасил громкоговоритель. Речь шла о налете фашистских бомбардировщиков и необходимости срочно проследовать в убежище. Никита замешкался, будучи не в силах понять, что происходит, что за напасть, наваждение, недоразумение. В высоте воздуха уже раздался характерный свист и вой, слышанный в многочисленных фильмах о бесконечных войнах и коротких перемириях. Никита ринулся было обратно в кофейню, дабы прояснить какой нынче год и что за дела, но тут из-за невесть откуда взявшегося бутафорского фикуса выскочил редкостный режиссер, и принялся причитать про «кто допустил этого нехорошего человека на съемочную площадку?». Выяснилось, понятно, что улицу перекрыли на некоторое количество часов в рамках съемок кино про блокаду. Современные люди, тыкающие пальцами из закрытых окон домов и что-то оживленно обсуждающие, подтверждали эту догадку. Некоторые творческие личности, получив от государства добротный перевод на культурные нужды, полным ходом осваивали средства, снимая ничто: пустую улицу. То есть, как бы пытались воссоздать атмосферу тихого ужаса, передать художественными приемами и удачными ракурсами – запустение и упадок. Оголив свой нерв до крайности – отправить послание потомкам. И тут в кадр, понимаешь, втесался какой-то сытый, инородный элемент из 21-го столетия. Этого оказалось достаточно, чтобы разгневанный режиссер почувствовал себя вправе нанести Никите подленький удар точнехонько в больной зуб, который снова заныл.
Сон размяк, утратив всяческую претензию на гармонию, и Никита проснулся. До окончания пары оставалось пару минут, а значит вполне можно было собирать свои линейки и ластики в пенал. Преподаватель вещал о значении снов в срезе раскрытия образа Андрея Болконского из романа «Война и мир». Что послужило толчком к размышлению о только что пережитом во сне. И все-таки, почему сновидения извечно заканчиваются столь своевременно? Когда грозит опасность, хлоп – и проснулся. А если вдруг гуляешь по покатой крыше, и вдруг соскальзываешь с нее, и нет никаких надежд на зацепку, то вместо того, чтобы умереть – вздрагиваешь, просыпаешься. Не распространяется ли это правило и на так называемую объективную реальность? Может то, что мы именуем смертью, есть всего лишь пробуждение? С сохранением багажа и памяти. Затертая до дыр гипотеза, конечно, но как тут не вспомнить тот мамин голос из детства: «Пора просыыыыыпааааааться», ведь он абсолютно исполнен самых добрых и нежных чувств, света. Ясно дело, когда дрыхнешь где придется, в мешающей и мельтешащей обстановке, в неподобающей случаю позе, то вполне правомерно снится всякая резкость и глупость. Но даже и глупость имеет мораль в нагрузку… А сонливость, если вдуматься – не такое уж бесполезное качество. Может она есть напоминалка о бренности бытия? Лишь пребывание на стыке двух состояний? Кто трактовал сонливость как готовность в любую минуту раствориться во снах? И может тело – это только лишь устройство для восприятия снов? Эдакий скафандр, изнашивающийся - вопрос времени и времени снов - скафандр, делающий возможным нахождение в коллективном материальном сне… Проклятый зуб – лечить его надо, чего уж там…
Своевременно закончил Никита мыслить, ведь раздался звонок, и все вокруг засобирались спешить.
- Фабула Форума. Редакция №2
-
- f_soul41
- August 20th, 2011
Об участии в форуме под несколько замысловатым и замаскированным
названием-формулировкой: «Последние тенденции сферы продаж в обстановке
долгожданного кризиса: перманентные закабаления рынка и риски от
нарастающей сознательности потребителей; минимизация проблем через
законный уход от налогообложения и лицензирование прожектов. Продажи:
поиски выхода из тупиков и новые ловушки для простаков", – менеджеры
трудового коллектива узнали аж за месяц до проведения. И хотя форум
затевался впервые, но уже позиционировался как «ежегодный». Местом
проведения мероприятия был избран Новгород. Великий Новгород. По мысли
фантазеров-организаторов выбор обуславливался могучими и кипучими
торговыми традициями города.
Предполагалось, что посещение прелестного форума позволит менеджерам,
изучившим актуальный материал и впитавшим новые установки, получить
ощутимое превосходство над другими менеджерами, менее удачливыми,
которым не выпало высокой чести и удовольствия быть приглашенными. Не
говоря уже о тех легкомысленных юношах и барышнях, что приглашения
получили, но вероломно решились закосить. Ведь участие в форуме – это
гарантийный билет в жизнь; редкая возможность вырасти над собой,
воспарить над тщетностью и несерьезностью конкурентных ремесел, удача
почувствовать себя очень особенно, будучи на острие актуальных процессов
и моднявых проектов... Правда многие менеджеры, включая Никиту,
расценили поездку в Великий Новгород скорее в качестве возможности
вырваться на пару трудодней из офисных трущоб, занять время отлично от
предсказуемости повседневности, а в виде симпатичного бонуса – не
упустить случай познакомиться с древней столицей Северо-Запада... Но
кого это волновало?
И вот долгожданный вторник – день отправления в неизвестность
путешествия. Чтобы поспеть на форум, стартовавший, понятно, во вторник в
районе полудня и заканчивающийся, в сущности, тоже во вторник – в
среду, ближе к вечеру, нужно было всего-то собраться в семь утра на
автовокзале, что на Обводном канале. Большинство именно так и поступило,
но многие поступили иначе и запоздали, что несущественно отложило старт
триумфального выдвижения. Путь от Петербурга до Великого Новгорода по
слухам занимает 2,5 часа езды на автобусе, но в целом данный вопрос не
слишком разработан фундаментальной наукой, а оттого во многом
непредсказуем и даже философичен. Блестящий автобус, напичканный
телевизионными примочками и игровыми приставками, не подвел и поспел
вовремя. Хотя иные менеджеры в дороге так увлеклись приставками и
комиксами, что весть о приближении автобуса к Великому Новгороду
восприняли весьма драматично, словно катастрофу скоропортящегося
времени. Несчастная начальница отдела была вынуждена взять на себя
повышенные обязательства и сделаться воспитательницей инфантильного
менеджерского звена. Что поделать, материал сыроват, конечно, и едва ли с
кого тут толк будет, но других профессионалов еще не назрело... такая
уж поросль выдалась, чем могла успокаивала себя руководительница отряда.
Но главные тревоги ее поджидали впереди. Временные трудности как эталон
постоянства не оставляли скучать.
По приезду на место начальнице пришлось буквально упрашивать юных
кадров добровольно покинуть автобус и оставить в покое уют видеоигр.
Мольбы игроков о том, что недурно бы поиграть еще минут пять, по причине
необходимости низложить босса уровня, что в сущности есть вопрос чести и
достоинства – нисколько не задевали струны прагматичной начальничьей
души. Ей вменялась задача обеспечить присутствие конкретного количества
любого свойства массовки на тусовке жизни и она имела непоколебимое
намерение выполнить поставленную задачу. Никита, все дорожное время
изучавший труд Льва Гумилева, посвященный концепции пассионарности,
также с недоумением взирал на своих коллег, столь серьезных в офисное
время, но таких беспечных в быту, словно доказывающих собой, что
энтропия растет. Наконец переговоры завершились жиденьким компромиссом:
начальница отдела пообещала выполнить единственное требование
бунтовщиков и предоставила гарантии, что в гостинице, к которой они как
раз уже подъезжают, их обеспечат всем необходимым, то есть пресловутыми
игровыми приставками и любимыми видеоиграми. И уже по завершении первого
форумного дня, заядлые игроманы и попросту игроки, смогут вновь
обернуться в виртуальную обитель, в которой они непобедимы и пронырливы,
что надо. Удовлетворение требований заставило забывшихся менеджеров
пойти на попятную и вспомнить о своем торгово-трудовом договоре. Заминка
закончилась и дружный коллектив проследовал в гостиничные нумера, где
можно было занять свое тело чем вздумается: полежать, посидеть,
постоять, лишь бы только умом предвосхищать грядущий форум, хотя бы и
формально. Через два часа сбор в вестибюле! И чтоб никаких вольностей и
ошибок в дресс-кодах!
Широкая зала уже наполнялась различными личностями и существами.
Бакенбарды, парики, смокинги, серьги, декольте, изысканные туалеты,
легкая волнительная сутолока на входе, и вот – полна коробочка.
Усаживались по местам ахая и хихикая. Прикалывались, предвкушали. Сперва
инициативу захватили организаторы действа, в условно-поэтической форме
продекламировавшие цели и миссии форума, и сообщившие после, что в зале
собралось свыше 2000 избранных менеджерских душ и карьер со всего
Северо-Запада, и что они всячески уповают на то, что знания и навыки,
приобретенные ими в период проведения форума, сослужат всем добрую
службу и послужат толчком для внедрения передовых технологий влияния на
подсознание масс, а в перспективе сыграют значимую роль в менеджерских
судьбах.
В первые полчаса мероприятия Никита не раз подмечал, как из зала весьма
бесцеремонно выводили каких-то людей. По рядам просочился сильный слух,
что то были лазутчики из числа обычных людей, не имеющих ни малейшего
отношения к торговле и старавшихся скандально пронюхать технологии
попадания в мозг потребителя покупательных желаний и хотелок. Тем самым
пытаясь заполучить доступ к тайному знанию, позволяющему игнорировать и
блокировать рекламные трюки и уловки. В зале отнеслись с пониманием к
происходящим неудобствам, все разумели, что служба безопасности
действует в рамках широких полномочий и только. И уж конечно, не
пристало столь заурядным, неподкованным дилетантам на форуме иметь
место. Вот вопрос, кто таких сюда вообще впустил, как служба
безопасности, несмотря на все деликатные меры предосторожности,
проворонила пришельцев– подобный вопрос будоражил. А что если в зале
притаился какой неподкупный и объективный журналюга, норовящий
спровоцировать общественность безжалостной правдоподобностью статьи? А
что если он, в поисках сенсации, удумает придать огласке что-нибудь
эдакое? Эх, как бы чего не вышло...
Стоит
заметить, что сама вялотекущая форумная вязь не слишком оправдывала
суровость санкций по отношению к излишне любопытным гражданам.
Принципиально новых тезисов в тот день озвучено не было: сплошь старые
избитые штампы о том, что торговать надо умеючи, делиться надо и
сливаться, поддерживать равновесие цепочки, дабы все игроки жилами
ощущали справедливость парадигмы рыночной постмодерновой экономики. В
который раз вещали, что покупателя следует воспитывать как класс, как
следует приручая доступностью и яркой оберткой, а уж когда у того в уме
наступает понимание, что без полюбившейся группы товаров уже не жить, то
вот тогда-то следует и ценник взвинчивать синхронно, тем самым технично
отбивая вложения в рекламную кампанию и прочие издержки на содержание
аппарата, а способы приручения слишком известны, чтобы их называть, и…
Словом, новых ролей и моделей поведения в псевдо-кризисных реалиях на
форуме предложено не было. А вот кризис идей становился все более
зримым, а потому мысль о желательно скорейшем завершении беспонтового
шоу, а у кого и навязчивая идея про игровую приставку – закрадывалась во
многие мозги.
Несколько разнообразил потоковое вещание академичных докладов
специальный гость, немного известный писатель, который должен был дать
исчерпывающую характеристику книжного рынка России и порассуждать о
взвешенной ценовой политике книжных сетей, которые к величайшему
удовольствию любителей чтения, должны вот-вот вытеснить мелкие книжные
лавки, с их позорно низкими ценами и нелепым уровнем обслуживания с
индивидуальным подходом к каждому встречному-поперечному. Однако автор
доклада, лишь бегло прогулявшись по заявленным темам, даже не пытаясь их
сколько-нибудь прилично раскрыть, в оставшиеся из отпущенных ему
пятнадцати минут, бесстыдно не справившись с управлением своей
лирической сущностью, – вдруг принялся описывать свой творческий метод,
чем немало удивил затаивших дыхание слушателей и особенно организаторов,
ярых врагов сюрпризов. Откровением звучало трогательное признание, что
на самом деле тот за всю свою жизнь самостоятельно не сочинил ни
строчки, не говоря уже о всяких метафорах и иносказаниях, а
всего-навсего наловчился соединяться с сервером мироздания и скачивать
оттуда уже готовые произведения. А кто их творит всамделе, кто есть
подлинный сочинитель, писателю неведомо, да и неинтересно – он лишь
избранный посредник, в некотором даже роде – литературный агент,
умеющий обделывать дела и запускать литературные проекты в печать.
Писатель окончил импровизированную речь и неспешно удалился за кулисы
под сдержанные аплодисменты присутствующих, в то время как все
предшествующие ораторы покидали трибуну под громогласные овации… Порой
чрезмерно настойчивые овации, что складывалось даже полное 3-D ощущение,
будто в динамик ставили запись с концертов и творческих вечеров генсека
Брежнева.
Дал джазу и представитель НИИ, физических наук мастер, руководитель
проекта, в котором Никита не без удивления признал того самого физика,
что в выходную ночь был по полной задержан стражниками правопорядка в
скверике у вокзала. Физик, взяв пример с выступления писателя, тоже
довольно скоро свернул с анонсированной темы: «Триумф нанотехнологий в
современной России: модернизация и имплантация новинок в дряхлую ткань»,
и бегло огласив сводку по вымученным и весьма относительным успехам,
принялся беззастенчиво выклянчивать средства для своего НИИ,
взволнованно апеллируя к общественности в том духе, что государство
совсем уж оставило науку в трудные времена перемен и они, НИИ,
нараспашку открыты для предложений частных инвесторов, меценатов,
спонсоров… НИИ, по уверениям физика, готовы сдавать в аренду подсобные
помещения и все пустые углы. Да что там подсобные углы, и лабораторные
площади в принципе уже готовы отдавать – ты только деньги неси…
наличные, приличные…
Отцам-основателям
пришлись не по вкусу откровения последних выступленцев, снижающих
градус пафоса, и те, от греха подальше, поспешили закруглить день
первый, свернув программу и перенеся выступления нескольких бедолаг,
оставшихся без права слова, на день второй. Лишенные слова, впрочем,
расстроенными не выглядели, а один тип, хронически боящийся публики,
даже облегченно пританцовывал, радуясь дополнительному времени на
подготовку к держанию речи. И завтра же, признались организаторы
торжества, случится главное: речь будут держать лучшие, хэдлайнеры и
гвозди программы – топ-менеджеры, то есть те самые люди, которые
достигли полного успеха по жизни сами. Без протекций и индульгенций,
минуя козни недругов и недоброжелателей, всепрощая все всем, а те,
которые сомневаются в масштабе триумфа, лишь жалкие завистливые
недоделки. А вот топ-менеджеры – это славные парни, признанные корифеи
продажного искусства, рожденные для того, чтобы стать надежным
ориентиром для своих менее успешных сородичей и сотрудников. И того
ради, чтобы окончательно закрепить успех вечера, организаторы, дав
отмашку, запустили в зал нарядных мальчиков и девочек, дарующих гостям
форума карманные электронные органайзеры, призванные в умелых руках
стать серьезным подспорьем для рационального распределения дня. Ну и
немного поспособствовать росту лояльности по отношению к
отцам-основателям.
Можно вообразить священный ужас новгородцев, ставших свидетелями
мистического видения, в котором из Дома Культуры вываливает успешная
толпа прожженных продажников: холодных профессионалов, расчетливых
втюхивателей, умудренных торговцев и их приспешников. К счастью,
продажники довольно быстро устремились в поисках вечера по различным
адресам, не успев особо, между делом, никого продать или предать.
Никита, поддавшись на уговоры закадычных корешей Димаса и Дениса,
согласился провести вечер в здешнем пивном ресторане, где пиво было
местным – вкусным. По мере потребления напитка настроение самым
причинно-следственным образом улучшалось, и жизнь постепенно
налаживалась. Там же ребята познакомились с другими ребятами, которые,
как выяснилось, тоже прибыли на форум, но из Петрозаводска. Правда, о
самом форуме за весь вечер разговора так никто и не завел, ведь у
внятной публики завсегда имеется в арсенале множество более толковых и
приличных предметов для обсуждения, а с иногородними бывает вдвойне
любопытно сверить впечатления от происходящего кругом. Какой-то добряк
из петрозаводских, несомненно из лучших побуждений, вдруг заказал целый
ряд 3-литровых банок, наполненных темным и томным пивом. Возможно именно
поэтому вечер постепенно утрачивал целостность и концепцию, и стал
распадаться на отдельные эпизоды, громогласные пятиминутки и прочие
шутки-прибаутки, но чем дальше и дольше это продолжалось, тем
беспощаднее смеркалось сознание. И констатировалось, что если у кого и
были какие иные планы на вечер, то их можно смело оставить за
невозможностью выполнения, ведь будучи опьяненным, нет уже никакого
резона заниматься другими делами, кроме как дурачиться или глупо
расстелиться у телевизора, пытаясь примириться с низким уровнем
показываемого, чуждого даже притупленному восприятию.
Вернулись все в гостиницу довольно поздно, и, памятуя о том, что
вставать довольно рано, решили и вовсе не ложиться, а лучше уж
перекинуться в азартный покер на щелбаны. Стремления спать не возникало и
потому, что и ежу самоочевидно: просмотр снов этой ночью будет
заблокирован – нетрезвый мозг снов не наблюдает, прямо как счастливые
часов. Но природа взялась за свое и вступила в свои права: сморило.
Никита очнулся по будильнику, каким-то чудом, верно заведенному на 09:17
утра. Однако пробудился он почему-то в номере Димаса и Дениса, уже
облаченным в костюм и лежа на облезлом ковре. Друзья-товарищи, несмотря
на наличие в номере двух одноместных кроватей, тоже отчего-то небрежно
валялись на полу и очухивались. Отвратительная помойка во рту и головная
боль, в сочетании с творческим хаосом вокруг, позволили на секунду
почувствовать себя капризной рок-звездой. Однако одна только мысль о
том, что предстоит еще весь день просиживать на форуме, прикидываясь
слушателем и обозначая аплодисменты, а после того держать
продолжительный путь домой, в свой город, в центр города, после чего еще
и 40 минут добираться до спального района, а на следующее утро
возвращаться в офисные джунгли – довольно болезненно возвращала к
реальности. А, впрочем, в глотку ведь никто не заливал, а потому искать
причины текущего состояния в каких-то внешних недружественных факторах
не представлялось возможным. Бесследно исчезла, улетучилась куда-то
вчерашняя обманчивая легкость и лихость, на смену им пришли последствия:
сушняк и головняк.
В дверь номера настойчиво постучали, что заставило встать и открыть.
Снаружи относительно номера, но внутри относительно коридора,
нетерпеливо стояла подозрительно свежая, словно двужильная начальница
отдела. Пусть и слегка удивившись тому, что дверь открыл Никита, а не
предсказуемые и ожидаемые Димас или Денис, та принесла последние
известия:
– А… и ты уже здесь? Плохие новости: форум по непонятным причинам
закрыли, сегодня уже ничего не будет. Собирайтесь, скоро едем обратно.
Редко
какое утро радует и начинается хорошей новостью… Но тогда неожиданно
для многих случилось именно такое утро. Что, впрочем, ничуть не умаляло
физических страданий. Други, поиронизировав над подобной трактовкой
"плохой новости», включили телевизор, чтобы ознакомиться со свежей
подборкой других плохих новостей, заботливо отобранных редакторами и
вредителями с центрального ТВ, однако тут же уставились в выпуск местных
плохих новостей. Прямо скажем, сегодня там была одна только новость: с
утречка отправлен в отставку глава города. Внезапно, как молния слепила
такая новость новгородцев. Еще вчера вечером главарь города чувствовал
себя вполне привольно и устойчиво, даже не подозревая, что в недрах
правящей партии и глубинах высших кабинетов назревало окончательно
решение отстранить его напрочь от хлебосольной должности.
Градоначальника в городе не любили, но уважали, в том смысле что
боялись. За бесконечные годы руководства тому удалось сделать очень
многое: возглавить местный крупный бизнес и обезглавить малый,
сдружиться со всеми значительными бандитами и всячески тем содействовать
и потворствовать, имея с того известные выгоды... случилось ему
сделаться покровителем криминальных искусств и большим ценителем
откатно-распилочных схем. И все бы ничего, вот только обеспечивать
достойные результаты правящей партии на выборах в местный парламент в
последнее время получалось как-то не очень, и вот – бац, на отдых,
разумеется, почетный и престижный, но все понимали, что это начало
конца. Нужные люди приняли сигнал, что ниточки управления ускользают от
бывшего безвозвратно и нужно встраиваться в новую схему, а свергнутому
боссу вскоре предстоит, как распоследнему лоху, перебиваться с черной
икры на красную... А правящая партия, ясно, поставит во главе города
нового лидера, призванного стать символом изменений к лучшему,
способного вдохновить подведомственный город на новые свершения и
невероятные подвиги, поднять гордый флаг до самых вершин благосостояния и
благополучия! И заодно... приучить наконец здешнюю публику правильно
заполнять избирательную бюллетень.
В тот день Великий Новгород был уже иным: организованная преступность
заметала следы и подавалась в бега. Тогда же и выяснилось, что
организаторы форума были организаторами не только форума, но и целого
ряда афер и преступных деяний, а через форум они вознамерились отмыть
средства, и заодно завязать полезные для личностного роста знакомства.
Организаторы, одними из первых прослышав об отставке шефа, изо всех сил
постарались скрыться заграницу, но были задержаны еще до границы и без
особых судов и следствий брошены в темницу, где отныне дожидались
наказаний за преступленья. Вот так неожиданно и бесславно погиб
ежегодный форум. И стало можно возвращаться домой…
Однако своенравный корпоративный автобус наотрез отказался приезжать
раньше, даже принимая в расчет форс-мажорные обстоятельства. Он сказал,
что прибудет на автовокзал, как и обусловлено контрактом, ближе к
вечеру, и ни минутой раньше. Таким образом, у Никиты и сотоварищей
появлялась чудесная возможность вволю полюбоваться старым городом и
достопримечательностями: Софийским собором, памятником «Тысячелетию
России», рекой Волхов, да и мало ли в городе заметных и занятных мест?
Подобная возможность открывалась перед всеми без исключения участниками
канувшего в Лету форума, но вот что поразительно – основной массе
освобожденных от форума специалистов и мысль в голову не снизошла, что
можно не спешить, остаться еще, к чему-то приобщиться... Пресловутое
большинство стремительно рассаживалось по личным авто, маршруткам,
попуткам и поспешно разъезжалось восвояси. Они отчаянно спешили по своим
адресам и офисам, оправдываясь немедленными делами и горящими
договорами, будучи не в состоянии сделать остановку, привал,
остановиться, оглядеться вокруг широкими глазами и признать бесспорную
красоту, в которой хочется застыть и побыть. Провести денек в ладу с
собой, погрузиться в незнакомую, а потому необычную атмосферу
другогогорода, прогуляться по старым улочкам, сложить композицию из
опавших осенних листьев, смастерить шутейную табуретку из спиленных, но
неубранных бревен; вслушаться в птичье пение, расслышав в нем что-нибудь
для себя; забежать в случайное кафе, имея намерением пропустить
стаканчик веселого глинтвейна, и согревшись, осознанно продолжить свой
земной путь…
Но разбегающемуся напрочь большинству и мысль в голову не вдарила, что
так тоже можно. Оно предпочло торопливо трястись по пыльным дорогам,
дабы уже днем иметь шанс отправить важный факс, лелея надежду
преобразовать его в выгоды, извлечь из него деньги, подлежащие обмену на
брендовые товары и новомодные услуги, которые, возможно, на время
принесут удовольствия и удовлетворения, сменяющиеся болезненной
потребностью и острой необходимостью наделать новых денег, чтобы
выменять их на еще более совершенные игрушки и прибамбасы, способные по
мысли их приобретателей произвести ошеломительный эффект на окружающих,
старых знакомых и случайных прохожих, ведь единственный доступный метод
самосовершенствования заключается в самовыражении через обладание
деньгами, конвертируемые в брендовые игрушки и новомодные прибамбасы, а
те, кто не добился последних игрушек, тот не ровня и лопух. Мчали в
офисную сеть те, что окончательно погрязли в заблуждении, что мир –это
война, в которой нужно непременно кого-то побеждать и ущемлять, дабы
иметь возможность припарковаться у исполинского супермаркета и покупать
там потом оптом и в розницу, забивать холодильник на зависть тем и этим,
а закрывшись за всеми шторами погрузиться в телемагазин на диване и
докупать что-либо уже в дополнение к купленному ранее. И так, если
повезет, можно дотянуть до старости в сытости, а то и роскоши, самым
непостижимым образом даже не попытавшись вдуматься в жизнь, в ее
очевидную данность и смысловую нагрузку...
Большинство катилось колесом к своим смехотворным мечтам. К идеалам из
глянцевых журналов и телесериалов. Им ничем уже нельзя было помочь,
разве что посочувствовать, пожалеть и грустно подумать во след: "Так вам
и надо".
- Физик и метафизик. Редакция №2
-
- f_soul41
- August 5th, 2011
Ночь, обещавшая быть бурной, на проверку восприятием выдалась ветреной и великодушной. Разномастная толпа, прячась прохлады и ища развлечений, осела по кабакам, кабаре и клубам с ночным меню, тогда как дневные клубы еще с вечера закончили день и делать деньги, и ушли в тень. Сырело и, конечно, смеркалось, но человек привыкает ко всему…Никита не имел намерений искать приключений, тем более что они и сами приключаются, когда надо и не надо, весьма диковинно и деликатно. Хотя, давно подмечено, что концентрация чудес и честного волшебства сильно зависима от района города. В элитных кварталах – бессмертная скука. В то время как иные районы и в дневное время штампуют чудеса, как хорошо поставленное производство… Не так давно, одна сильная женщина ухитрилась родить молодого человека прямо на лужайке – неподалеку от станции метро проспект Большевиков, причем в разгар рабочего дня. Что вполне соответствует веянию времени: большевики в шоке, меньшинства – в шоколаде.
Зайдя в скверик, неподалеку от вокзала, Никита расположился на старинной скамейке из чистого дерева, оправленного в чугун. Со всех четырех сторон света сквер окружали дома и дороги. И хотя едва ли кто осмелился бы охарактеризовать это место как легкие города, но в последние годы и такие остатки былой зелени попадали на карандаш ушлых строителей и таинственно исчезали с городских карт, перекочевывая в сметы. Однако именно до этого сквера строительная корпорация монстров, видимо, еще не успев согласовать некоторые нужные бумаги, не добралась.
Пренеприятнейшая загогулина с этим парчком у строителей получалась. Место лакомое и людимое, рядом вокзал и известный проспект, центр города – идеальная площадка для возведения торгового комплекса и отеля. Ситуация обидно осложнялась тем историческим обстоятельством, что именно здесь когда-то стоял храм, к удовольствию будущих строителей снесенный прошлой властью. Новая власть, повально пустившаяся в показную веру, храм восстанавливать не стала, но памятную стелу все-таки водрузила. И пока всякие активисты ратовали за историческую память через восстановление храма для преемственности поколений, строители напротив, как могли убеждали общественность, что препятствовать развитию города, цепляясь за прошлое и ностальгию, за мнимую ценность исторических памятников – это в высшей степени асоциально, как вредная привычка. И для них неприятный сюрприз сей каприз местных жильцов, организовавшихся в протестную массу. Тогда как, мамой клянусь, ведь всем было бы лучше все-таки построить здесь современный торговый комплекс и отель для гостей и постояльцев-клиентов, что сделает город еще более развлекательным и завлекательным... Негде выгуливать детей и собак? Дык время такое, что детям на улице вообще делать нечего. Безопасность-то, понятно, на уровне, но есть ли смысл в наше время появляться на улице без денег в кармане или на карточке, ведь в этом случае решительно невозможно ничего купить! А платежеспособность детей весьма невелика, а способностей брать в кредит они еще не нажили... Маленький имидж слишком. Да и мамка заругает, коли узнает, что дитя вложил свои небогатые деньги не в оптимальный или хотя бы перспективный проект, а так... в погремушку.
Такие примерно страсти кипели вокруг безымянного сквера, однако пока нужные бумаги еще лежали на согласованиях у комиссий в кабинетах, внутри него еще можно было вполне сносно пережить эту ночь. На соседней скамье мирно отдыхали двое граждан: мужчин, пусть уже и явно тяготеющих к пенсии, но еще достаточно крепких и выносливых, умеющих всю ночь распивать напитки, а наутро подбирать правильные пароли к брюзжанию жен. Одеты мужчины были не по последней моде, к чему, впрочем, явно и не стремились: неприметные серые жилетки поверх неброских рубах, видавшие виды синие джинсы, да спонтанные ботинки. Видно, все лучшее ушло детям. Да и не в тех летах и статусе были мужчины, чтобы ломать голову над гардеробом и образом, ведь провожают-то на тот свет по уму, а годы берут свое. Довершали портреты дымные папиросы и коньяк однолетней выдержки. Пожалуй, Никита и не обратил бы внимания на подобных типов в иной ситуации, если бы не одно но…
Будучи вынужденным представителем эпохи как бы высоких технологий и продвинутого прогресса, Никита уже не мог не черпать информацию отовсюду и постоянно, не мог не заниматься ее лихорадочным анализом и синтезом... И это как-то естественным образом стало присуще большинству обитателей информационной долины. И чем мегаполиснее раскидывался город, тем в большей степени. Поглощение инфы теперь осуществлялось одновременно с поглощением кислорода, но умом ценилось, конечно, значительно выше. Кислород осваивать любой дурак способен без всякого приложения сил, а тут дело сложнее: все сопоставить и соотнести надобно – не шутка. Даже идя мимо помойки, ум засматривается на обертки, обложки, фантики, считывая с них товарные знаки и слоганы, сводя все эти бесполезные данные в какую-то умозрительную таблицу. В том же метро, изнемогая от скуки или валясь с ног от усталости, люди продолжали непрестанно изучать окружающих, пытаясь раскусить их сущность и дать исчерпывающую оценку по поверхностным признакам. Тот, который в косухе и с проколотым ухом – анархист и наркоман, не исключено даже, что еще и редкостный подонок ко всему прочему. А вон та, что читает журнал о моде – безнравственная пустышка, у которой ничего святого нет, а если и было когда, то не осталось и следа. А когда любопытные на первый взгляд личности прекращались, а до следующей остановки, где могут зайти новые кандидаты в любопытные личности, еще ехать и ехать, пассажиры принимались от скуки – с интересом изучать рекламные наклейки и плакаты, хотя бы и их посыл адресовался явно не им. А вдруг пригодится?
В скверике же основными поставщиками информации для Никиты стали как раз соседствующие мужики, пожалуй, даже излишне голосисто, делящиеся друг с другом ощущениями от жизни. Волей-неволей приходилось время от времени вникать в суть их беседы, за исключением тех минут, когда Никита задумывался о чем-то далеко не житейском, о чем-то очень своем, затмевавшем все входящие и исходящие сообщения.
– Меня моя совсем запилила: ремонт ей надо сделать, подвесные потолки всякие, полы с подогревом... Понасмотрятся сериалов, епт, а финансовое наше состояние сам знаешь, Михалыч... Как у всех. Раньше, помнишь, деньги были, так нечего купить – дефицит. Теперь все есть, а все равно не купить - дефицит денег, ядрен батон. В молодости за идею хоть работали, а теперь и ее нет, – сокрушался один из мужчин.
Здесь Никита вспомнил, что у него нет не только жены, которой извечно что-то нужно, но даже и сколько-нибудь постоянной подруги жизни. Что с одной стороны печалило, ведь массовой культурой предписано обязательно кого-нибудь любить, и быть любимым, но в реальной практике жизни случались лишь бледные намеки на лучшие образцы романтичных массово-культурных представлений... С другой стороны зачем печалиться, когда любая приличная философская концепция велит радоваться и всему, и ничему, причем желательно одновременно. Любая доля есть испытание воли. И всему свое бремя.
– Хотел тут в отпуске в Крым съездить, места молодости навестить, так одни билеты туда-обратно для меня и жены – почти вся моя зарплата, –продолжал негодовать мужчина.
– Да не убивайся ты так, Федя! Съездим ко мне на дачку, по лесу побродим по грибы, баньку истопим, мяска на костре справим – вполне достойно время проведем, – успокаивал как мог его товарищ.
Хорошо, когда есть возможность проводить время, – задумался Никита, –плохо, когда его приходиться откровенно убивать, а оно тянется, даже не тянется – топчется на месте. Непонятно почему вообще принято трактовать время, как нечто стабильное и математически безупречное, ведь, очевидно, что оно определяется сознанием и восприятием. Минута в троллейбусе с постоянно меняющейся картинкой и в метро – разные величины. Минута в читальном зале библиотеки и на боксерском ринге – это далеко не одно и тоже. Хм, еще не хватало – жаловаться на время. Хотя сейчас его еще полно и оно само не меня жалует. Никак не провести. А на выходных его будет чем занять и время попросту сожрет выходные, как десерт. И не заметишь. Два часа до открытия метро, между тем... Ждем-с.
Разговор случайных поставщиков информации уже перешел от бытовых и денежно-дефицитных драм к проблемам упадка культур.
– Не, Макар, ну и что случилось с твоей любимой литературой, – вопрошал Федор, – где сейчас в литературе титаны духа, властители дум, законодатели мод? Кто сейчас в литературе? Кто? Писатели остались на обочине индустрии развлечений, пытаются развлекать, а возможностей меньше, чем в Голливуде... По-моему, самые удачливые из них пробиваются в телевизор и спешно завязывают с литературой…
– Литература мертва, а мы еще нет, Федя. Сейчас ничего нового ждать не нужно. Такое не раз уже случалось с человечеством. Все новое сейчас –переосмысление и интерпретации старого. Но ты знаешь, столько всего за последние два века написано дельного, что переживать насчет отсутствия нового, я бы не стал. Никакой жизни не хватит, чтобы прочесть все хорошее. Приходиться еще отбирать, понимаешь ли, лучших из достойных. Ну… а с твоим футболом чего? Получают сотни тысяч баксов только за то, что лениво по выходным пинают мяч, в то время как бюджетники, вроде, кстати, нас с тобой, большим трудом зарабатывают, так сказать, деньги на выживание, откладывают копейки на старость, от государства нашего дождешься пенсии, кхе-кхе. Помнишь, как с советскими сбережениями нас всех кинули? Вот и сейчас продолжают кидать, только не одним махом, а незаметненько и техничненько... Ну и что там эти твои футболисты-хоккеисты играть лучше стали? Смотрел я тут пару раз наш чемпионат – еле не уснул.
Извечный мотив – раньше все было лучше: дома выше, бабы моложе, пиво свежее , – с ухмылкой подумал Никита, – хотя скоро и я, наверно, начну рассуждать так же... Впрочем, уже рассуждаю. Музыка девяностых была много лучше музыки нулевых, не я ли на днях доказывал это зарвавшимся птушникам? Хотя и по части литературы и футбола с мужиками спорить бы не стал. Футболисты давненько уже не пишут гениальных романов и слезоточивых стихов. А нынешние писатели, едва ли способны на грамотный финт, не говоря уже о красивой обводке.
Пока Никита отлучался в ларек за квасом, разговор явно приобрел политический оттенок:
– Не, ты объясни мне, Макар Михалыч, как можно в течении 20 лет проводить реформы и ни хрена не добиться? Вспомни, разгромленные немцы и японцы, после войны за 10 лет восстали из пепла, и страны свои странные обустроили на зависть, и теперь живут... как люди, а мы 60 лет приходим в себя после победы. Ну и о последствиях татаро-монгольского ига и правления Ивана Грозного не будем забывать – до сих пор оно у нас аукается. А сейчас вообще страну просрали: дороги не строят, техники нет – только воруют кругом, внуков вон в детский сад без взятки уже не пристроить…
– Все так, Федор. Ну дык и сейчас есть хорошее. Книги вон, например, можно читать любые, какие вздумается, никакой цензуры.
– Читать-то можно, а ты попробуй купи! В Дома книги давно заглядывал? Цены видел?
– Так ведь можно читать и в самом Доме книги, никакая хмурая тетка со шваброй тебя не погонит, а напротив, милые девочки будут тебя улыбаться, в худшем случае – ухмыляться.
– А… ну это да, это да! (Посмеялись, разлили)
Никита вновь задумался о вещах личных, но довольно бытовых: о предстоящем на следующей неделе форуме; о прохладной подушке, которая ждет с утра; о голодной кошке, которая обязательно встретит у порога... Здесь мысли вдруг скакнули к старой головоломке, не дающей покоя: чем живут люди, не знающие веры? Неужели, того только ради, чтобы пожрать, поспать, посовокупляться, сделать полезные для дома покупки? В чем тогда суть и соль их жизни? Сожрать еще больше и вкуснее, наделать покупок еще более полезных и дорогих? Некоторые, правда, утверждают, что их цель есть оставить потомство, передать гены, тем самым как бы сохранить себя в веках... Только ведь само потомство, едва ли отплатит благодарностью... Да и такая бескорыстная жертвенность, прямо скажем, не слишком свойственна людям, сутками напролет работающими, чтобы своевременно внести плату по кредиту и иногда сходить в суши-бар. И что с такой философией делать, скажем, бесплодным парам? Кончать жизнь самоубийством от тщетности эксистенза? А как и чем тогда жить инвалидам от рождения, или тем, кто стал инвалидом в расцвете сил, кто не может более жить активной общественной жизнью? Пускай и самое здоровое большинство, скорее прикрывается участием в общественной жизни, лишь бы только не задумываться о вещах более существенных и значимых. Инвалидам тоже стреляться или принимать яды? Пускай самоубийство даже – одна из старейших философских категорий. Вроде как можно в секунду получить ответы на все загвоздки бытия, но, что если ответы последуют, вопреки надеждам неверующих на то, что там просто ничего нет, а значит все дозволено. Убийцам и самоубийцам в этом случае любые ответы придутся явно не по душе...
Никита отвлекся от обычных для него размышлений и вновь возвратился в густоту реальности. Собеседники, словно поймав его мыслей ход, и сами погрязли в теологических диспутах, явив классический спор атеиста и теиста, физика и метафизика. Вообще-то давно замечено, что многие посиделки зачастую заканчиваются именно так, на высокой ноте: спорами о смысле жизни и природе вещей.
– Да брось ты, Валера, какой бог? Опять начинаешь... Оставь эти библейские сказки для кого-нибудь другого! Я же взрослый человек, у меня жена, внук уже имеется… Да и если он есть, то как может допускать такое мракобесие: убийства, войны, теракты, насилие над детьми...
– Федор, ты не прав! Ну сколько можно трактовать Бога, как мудрого седовласого старца, пытающегося творить добро и хронически не справляющимся со своими обязанностями? Бог не Дед Мороз, который обязан подкладывать подарки, но как только перестает это делать руками наших родителей, тут же умирает в наших глазах. Нам совершенно ничего неизвестно о замыслах Творца, о причинах явлений, о жизни после…
– После чего?
– Смерти, разумеется.
– Да брось ты!
– Нет, ну а как ты объяснишь то, что с самой глубокой древности, все народы мира, включая изолированные друг от друга, несли одно и тоже знание, и передавали его из поколения в поколение. И передали-таки его нам. Иначе чего бы мы тут спорили?
– Не, ну не было у древних другого объяснения явлений, неужель не очевидно?! Их культура формировалась природой и страхом, отсюда и все эти суеверия!
– Дошедшие и до нас… Не находишь странным? Никакая твоя наука не смогла опровергнуть и победить веру.
– Ничего… еще победим эти... эти рудименты первобытного сознания.
– Самое забавное, что эта твоя наука так и не смогла объяснить феномен жизни, ее зарождение, не говоря уже о смысле. Заметь – у верующих людей со смыслом жизни все в порядке, вопросов не возникает, а так называемые «мракобесия» творят как раз те – у кого ничего святого! Вот тогда можно и убивать, и кромсать, и насиловать – и никаких последствий, делай, что вздумается. Именно безверие – источник хаоса, Федя…
– Ну, знаешь, наука давно обосновала человеческую природу, расщепила все на атом и молекулу, доказала теорией эволюции, что…
– Ты всерьез считаешь себя потомком обезьяны?
– Не... ну тут может и дали маху, но в целом теория эволюции верна (смеются).
– Нет, ну а если серьезно, ты не думал над тем, что теория эволюции вполне может быть частью замысла? С чего вдруг это надуманное противопоставление? Подумай, даже наши деды были и коренастее, и сильнее нас, а уже наши дети куда субтильнее нас, так куда нас ведет святая эволюция? И что там доказала твоя наука?...
– Перестань называть ее моей, она – всеобщая и универсальная.
– Ладно, что всеобщая и универсальная наука доказала? Что есть атомы и молекулы, протоны и нейтроны... Но что с того? Как это все работает, для чего, откуда они объявились такие вообще?
– Отбрось эту демагогию.
– Хорошо. Вот вы, ученые, научно обосновали жизнь, разложили все по полочкам, выстроили хитрожопую гипотезу, что сначала не было вообще ничего (ты, попробуй-ка, представь себе это «ничего»), потом вдруг произошел какой-то взрыв, миллиарды лет все разлеталось и наконец-то устаканилось, начала формироваться планета Земля, после чего на ней как-то самостоятельно зародилась жизнь, и вот она развивалась, долго и мучительно, покуда обезьяна не взяла в руки палку, и вот уже – мы, венцы эволюции, сидим и распиваем с тобой коньячок… Высшая точка развития. Оптимальная форма жизни. Так вот – а каким образом появилась эта первая живая клетка? Каким? С чего вдруг неживая, мертвая материя заплодоносила и породила жизнь? И почему современные ученые не в состоянии создать живую клетку, а только лишь используют живые ткани в своих смехотворных попытках создать жизнь?
– Мутации, Макар, мутации… Прошло оооочень много времени пока нужная комбинация случайностей стала возможной. И вот тогда зародилась жизнь.
– Ай, ладно, Федор, у тебя очень развитой атеизм головного мозга. Когда боги хотят покарать – они лишают разума. Старая греческая поговорка. Да не, Федь, не пойми меня неправильно, ты отличный мужик, мы уже сколько лет знакомы, и я могу тебе доверять во всем. Но вот тут ты еще не дорос, без обид. Да и сам подумай, вот когда хоронил свою матушку, царствие ей небесное, отчего ты ее вообще хоронил? А не распорядился этой совокупностью атомов и молекул, по вашим научным понятиям, как-нибудь более беспардонно?
– Не трожь святое!!!
– То-то… Святое! Так зачем ездишь в Троицу на кладбище, ухаживаешь за могилой, носишь цветы?
– Храню память. Традиция.
– Египетская сила! Традиция... А с чего возникла традиция? Где ее исток и первопричина?
– Эта традиция – пережитки устаревших заблуждений. Но что-то все-таки заставляет ее меня соблюдать... Вполне осознанно и добровольно, кстати.
– Опять двадцать пять: пережитки, заблуждения, суеверия...
– Ладно, Макар, может где-то ты и прав, но я человек своего ученого круга, где не принято затрагивать подобные темы, не поймут, а то и на смех поднимут. В твоих словах есть здравое звено. Тьфу ты … зерно, во! Ладно, давай еще по одной и пойдем уже. Утро...
Такова классическая перебранка физиков и лириков. Но кто их рассудит? Первые, уверовали в торжество науки, которая смогла в течении каких-то двух-трех столетий дать разумные объяснения по всем важнейшим вопросам мироздания. Кроме, разве что – ключевых. Вторые придерживаются классических взглядов, пусть их позиции и изрядно пошатнулись в последние годы: лет как раз 200-300 – не больше. Кто из них прав в своем красноречии? Не представляется возможным дать ответ на самый сложный, но актуальный вопрос жизни. Хотя можно безошибочно утверждать одно: кто-то из них прав. Кто? Покажет смерть. Смерть-тупик или смерть-граница.
Уже даже светало. Народу на улице становилось больше, видно, ночные клубы принялись закрываться, так как в барах печально поубавилось горячительного. Вот и в скверике стало шумновато. С одной стороны резвые и трезвые кавказцы отплясывали лезгинку, выкрикивая непонятные русскому уху слова. С другой – пьяные панки орали песни Егора Летова и энергично бренчали на гитарах. Весьма причудливый оркестр-какафония сложился от этих процессов.
Но незаметно подъехавшие полицейские, вкрадчивой походкой вошедшие в сквер, направились вовсе не к возмутителям спокойствия, а почему-то к более смирным клиентам, первыми из которых стали как раз физик и метафизик, распивающие по последней. Представились, попросили паспорта. Но, увы и ах, паспортов у тех при себе не оказалось, а вот сильно початая бутылка коньяка, как и другая такая же, уже испитая до дна, словно застыли на месте и свидетельствовали не в пользу отдыхающих мужчин... После чего полицейские сделали мужчинам предложение, от которого нельзя отказаться – проследовать в отделение. Так, физик Федор и метафизик Макар, отправились в иную, довольно безрадостную плоскость мира, где приходится вести куда более приземленные диалоги.
До открытия метро, впрочем, оставалось не многим более часа.
- Нет снов. Редакция №2
-
- f_soul41
- July 23rd, 2011
Уже неделю они не спали. Все, никто. Как-то раз разбрелись с вечеру по спальням и снятым углам, а сны никак не шли – ко всем и ни к кому. И даже черный квадрат не грезился. Светало. Но никто не сомкнул очей. По утру пересекались, силились поразить другое сознание: мол, уж больше суток не сплю, а все на ногах и бодрюсь, вот каков я, не таков, как ты: куда лучше, краше и глаже. Но ожидаемого эффекта на окружающих производить не выходило – со всеми же такое стряслось. Везде и всюду.
И в дневных уже новостных выпусках прошла констатация факта: зафиксирована очередная атипичная аномалия, но никакого Бога, слава богу, успокаивали, все равно нет. Пускай науке пока и неизвестно – что же, черт возьми, происходит. Телевизионный знахарь доверительно делился с аудиторией своими предположениями и соображениями, безапелляционно уверяя, что всему виной заурядные вспышки на солнце и для того, чтобы существовать дальше, нужно придерживаться простых правил: никогда не нервничать, умышленно избегать нервных ситуаций, старательно избегать попросту неприятных ситуаций, а в идеале – избегать любых ситуаций. Никакого алкоголя, интернета, амурных увлечений и развлечений – по умолчанию и определению. Строгое соблюдение рекомендаций – гарантия долгой и счастливой жизни. И вспышки на солнце в таком случае – не достанут.
Стоит ли говорить, что многочисленные ведущие эксперты и типичные крепкие профессионалы, возлагали нешуточные надежды на грядущую ночь, но к их глубокому сожалению и она не принесла желанного покоя, не одарила снами пастухов и президентов, равно как и всех остальных. Но эксперты и профессионалы не теряли уверенности в своей компетентности, и научно-популярно обосновывали, что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, так как так не бывает.
Утренние граждане, вместо изрядной зарядки и подтягиваний к опохмелочным ларькам, стягивались к аптекам, воссоздавая подзабытую культуру очередей. Но снотворное досталось отнюдь не всем – уже к полудню запасы иссякли. Конечно, предприимчивые сетевики, чутко предчувствуя конъюнктуру рынка и всплеск спроса, пробовали договориться с западными партнерами о торопливых поставках, но те и сами были безутешны: все кончено, а взять больше негде. Постыдно недальновидны оказались производители снотворных, не просчитали все варианты, вот и утратили возможность подзаработать на всех. Другое дело, что первая же попавшаяся ночь разбила все иллюзии относительно снотворных свойств снотворных: не сморило толком никого. Не творили снов снотворные лекарства, а только лишь отдавались заразительно холостой зевотой и икотой.
Как грибы после дождичка назрели шустрые шарлатаны и самопровозглашенные мессии, беспочвенно голосящие, что их не коснулось и обошло стороной: будто и не растеряли они вовсе способностей спать по ночам. Особо кощунственно звучали заявления иных из них, в порыве саморекламы твердивших, дескать, в охотку практикуют и дневной сон, послеобеденный – томный и упоительный. Правда, когда подобных шоуменов помещали в лабораторные условия, где те должны были наглядно засвидетельствовать свои сверхвозможности, то там-то их быстрехонько и разоблачали: приборы беспощадно показывали, что те всего-то бесхитростно лежат с закрытыми глазами и делают вид. Отдельные уникумы, достоверности ради, весьма безыскусно имитировали храп, чем вызывали смех.
Уже неделю они не спали. Все, никто. Пока всевозможные международные организации под эгидой масонского Мирового Правительства, устраивали бесконечные экстренные совещания и заседания, на которых решительно осуждали бессонницу, выставляли ей ультиматумы и требования прекратить; обыкновенные люди, не отягощенные бременем власти, попросту не знали куда себя девать, чем занять. На бедняг обрушилась уйма свободного времени, которое нужно было как-то провести – малознакомая прежде проблема. Быстрый, безлимитный, почти бесплатный интернет, ставший настоящим проклятьем для работодателей, уже мало кого увлекал. Сидеть, в буквальном смысле, круглые сутки в социальных сетях – представлялось не более разумным, чем добровольно сидеть, скажем, в рыболовных сетях.
Телевидение окончательно сбрендило и перешло на круглосуточное продвижение брендов. Башня вещала отныне бесперебойно: развлекали, не зная устали, попутно попугивая, как умеют. Всем голубым экраном навалились, зазывая к просмотру последнейших шоу, с привлечением сверхновых звезд; откровенно забросивших профильные занятия, вроде художественной гимнастики или съемок в серийном кинопродукте; и отныне отдававших без остатка все свои силы и многогранные таланты народу, спасительно отуманивая умы и всячески отвлекая от неказистости отечественного бытия. Телезрителей баловали душераздирающими подробностями кровавых расправ и душещипательными подборками свежих убийств. Все для души! Высочайшим рейтингом и любовью телезрителей пользовались, конечно, прямые включения с места преступлений, иногда, кстати, еще до совершения таковых. Что давало повод всякого рода скептикам и продвинутым пользователям позволять крамольную мысль, будто телевизионщики, в пылу борьбы за внимание благодарных зрителей, сами же и выступают заказчиками и исполнителями подавляющего большинства преступных деяний и схем. Чего только не придумывалось, дабы удержать толпу у ящика и, как следствие, привлечь рекламодателей, щедро отстегивающих за такие дела...
"Засилье насилия на центральном и околоцентральном телевидении? Ну что вы... Просто парагидма культурного потребления тематически трансформировалась, а телезрители сами же желают телепортироваться непосредственно в места, где происходит все самое интересное и значимое в общественно-культурном аспекте жизни. Мы лишь заложники их интересов. А люди чрезвычайно любопытны и сами вольны решать, что в их интересах. Мы – слуги народа и рабы божьи, всего-навсего оперативно и объективно обозреваем происходящее. Наша ли вина в том, что происходит только плохое? А если вдруг и случается что-нибудь хорошее, такое приторно-доброе, знаете ли, то все равно оно не пользуется зрительской симпатией и интересом. Потребители культуры жаждут знать правду, саму правду жизни, даже если она несколько неаппетитна и неприглядна. И мы даем им настоящую правду. Что есть наш журналистский и гражданский долг. А в ногах правды нет, вот поэтому и вынуждены мы, вопреки своим нравственным нормативам, транслировать жопы и тренды. Это и есть народная правда, не правда ли? Народ не проведешь – "мудрость народная" – это слова из гимна какой страны?...". В таком вот духе контраргументировали телезаправилы своим немногочисленным оппонентам, всяким старомодным поборникам морали, которых телебоссы в неофициальной обстановке, между собой, обзывали просто несостоявшимися бизнесменами, бесславными упырями, бездарно околачивающимися на обочине дороги жизни. Жизни как индустрии удовольствий и удобств.
Но вот что удивительно: распространенными, вопреки чаяньям рекламодателей и их трибун, становились такие древние развлечения, как ночные прогулки под луной, осуществление задушевных бесед, изготовление вкусной, и при этом здоровой пищи по подзабытым рецептам из бабушкиного сундучка... Люди очнулись и раскусили матрицу газетных уток, телевизионных шуток, всю гротескность гламура. Люди увлеклись чтением книг! Обыкновенных бумажных книг, вместо книжных аудио и электронных аналогов и суррогатов. Массы вспомнили и узнавали про категорический императив Канта и пьесы старины Уильяма Шекспира. Особо пытливые чтецы добрались аж до слепца Гомера. Хотя и самое существование двух последних у тогдашней науки было под подозрением, ведь лично они, ученые люди с ними знакомств не имели, и их ученые предшественники таких тоже никогда в глаза не видели и не подвергали всестороннему исследованию, а существование всего неосязаемого, известно, – извечно ставится под сомнение. Разумеется, снисходительно отзывались ученые, остались от тех писателей и кое-какие творения, так называемые, шедевры, но, скорее всего, утверждали ученые, все это народ присочинил, гораздый на выдумку и смачную прибаутку. А что? Земляне – достаточно талантливые организмы.
Словом, человечество фактически уже стояло на пороге масштабной переоценки ценностей. Оно зрело, словно яблоко, готовое обрушиться на голову новому Ньютону, сумеющему написать следующую страницу в истории истории. Человечество становилось способно на внеочередное Возрождение, практически готовилось уже признать досадным заблуждением путь индустриализации и повальной модернизации, конечно, производящей роботов и компьютеров, упрощающих будни быта, но несущих в мир лишь высокомерную бездуховность, заканчивающуюся трагической растерянностью от непонимания сути вещей и конечной цели. Человечество вовсю намеревалось свернуть со стези глобализации, обернувшейся пустынями потребительства, когда не всякий 70-летний мальчишка может обуздать свои страстишки и страхи – чего уж говорить про более юных сопланетников. Словом, человечество фактически уже стояло на пороге...
Уже месяц они не спали. Все, никто. Никита степенно брел по парку со своим другом Димасом. Или Денисом? С некоторых пор Никита перестал различать своих лучших друзей. Хотя Димас был долговяз, а Денис коренаст. Им составляла компанию прикольная чувиха – воплощенное совершенство. Вскоре выяснилось, что здесь и Димас, и Денис – все в сборе, просто один из них то и дело куда-то выпадал, исчезал, но неизменно обнаруживался вновь, пусть и малоразличимы были друзья в свете полнеющей Луны. Кстати, стало ясно, что прикольная чувиха и воплощенное совершенство – тоже разные лица, хотя и сестры-близняшки. И если воплощенное совершенство – вся такая волоокая, пышногубая и милосердная, то высокопарная, златокудрая и приукрашенная – это уже характерные приметы прикольной чувихи. Как-то так они и шли: то втроем, то впятером. В среднем – вчетвером. И если есть возможность из четырех извлечь корень, и если таковой возможностью все-таки воспользоваться, то останется что? Да, два. Вот и шествовал Никита по парку с кем-то еще. То с прикольной чувихой, то с Димасом, то с воолоким Денисом, то вдруг их всех становилось опять пятеро, но кто-то обязательно снова дурачился и затевал прятки. Забавные изменения произошли с миром живых с тех пор, как отрубили функцию сна.
Где-то рядом, в заманчивой близи, мерно журчал ручеек. Никита все пробовал искать его, уж больно хотелось удалить жажду, утолив ее, замучившую и злокозненную. Но ручеек настойчиво не поддавался восприятию, упорно не желая выдавать себя или выдавая себя за нечто иное. Это было досадно, но нужно было как-то жить дольше. Дальше друзья поднялись на верхотуру смотровой площадки, откуда можно было узреть поразительное – особенно, если ловко вертеть шеей, одновременно четко фокусируя глаза головы. В таком случае даже при блеклом лунном отблеске взору представали величественные панорамы – для тех, кто кое-чего понимает в величественных панорамах. Компания еще только направлялась к беседке, но уже в полный рост вела беседы. Тогда Димас сказал Денису что-то излишнее и тот, недолго думая, коварным движением сбросил его вниз, в обрыв. Все присутствующие при происшествии сходились во мнении, что Димас теперь, без сомнений, довольно-таки трагически погиб.
Что, впрочем, не омрачило приятный вечер и не помешало остальным продолжить речь о чем-то животрепещущем и банально актуальном: о нарядах прошлогодних коллекций, бешенных скидках и небывалых распродажах на воскресных ярмарках, об участившихся случаях отравлений через поедание арбузов, да обо всем на свете. Когда темы исчерпались и друзья спускались со смотровой площадки, к ним вновь, как ни в чем не бывало, присоединился Димас, неся какую-то небывалую нелепицу, выдаваемую за чистую правду, что китайскую стену впервые построили на Луне, но отсутствие там атмосферы отбросило ее на тысячи лет назад, что привело к падению берлинской стены, соответственно Пекин – это и есть столица искомой Атлантиды, а Архангельск – обломок Гипербореи. Кажется, он совсем пренебрег тем обстоятельством, что по всем законам физики и логики, ему следовало бы умереть, ну а если уж не умер, то хотя бы и поделиться впечатлениями от головокружительного полета. Нелишним было бы и высказать Денису справедливые замечания и все что он о нем думает, но Димас и не думал, а только говорил, делясь с друзьями своими географическими откровениями и признаниями. Возможно, его речи о Китае как-то опосредованно повлияли на окружающий мир, потому как над их головами теперь лениво парил дракон. Причем, точь-в-точь такой – каким Никита всегда и представлял себе драконов. Тут из-за крон деревьев возник воздушный шарик, а следом и воздушный шар... В Никитиных ушах раздался тревожный стон и звон... тут прогремел большой взрыв сознания и картины просыпающегося мира распались мгновенно и бесследно.
Неприятный будильник упрямо дребезжал во всю комнату, чем разбудил Никиту, как, правда, и было запланировано накануне. Никита вспомнил себя и то, что на дворе, как обычно вторник. Что нужно отбросить все одеяла, скрутить перину, расправить подушку и поместить внутрь тахты. Затем, поеживаясь, отправиться на кухню, где заваривать свой утренний чай и затеять незамысловатый завтрак. Пока разбитая яичница превращается в завтрак, полезно освоить водные процедуры, затем принять завтрак, после чего разыскать в шкафу комплект не слишком грязных одежд и, пожалуй, уже можно начинать новый день – малоприятную гонку, без особых призов и финишных прямых. Но он все же успел, не обрывая потока сна, перевести будильник на 10 минут вперед. Или назад? И вернуться вспять, туда: в задумывающийся, возрождающийся и неспящий мир.
- Типовые трудодни. Редакция №2.
-
- f_soul41
- July 17th, 2011
Никита подтянулся на работу с заметным опозданием. Без особых на то причин – просто не спешил. На сиюминутный приход с помощью изнуряющей спешки – особенных причин не находилось. За опоздание полагалось разве что легкое порицание, в худшем случае – неопасный нагоняй. Никто не желал лишаться ценных кадров, хотя в чем именно заключалась пресловутая ценность – оставалось порой загадкой и для самих наемников. Времени и желания подумать над этим, также не возникало. Но так уж сложилась структура рынка труда: офисы под завязку набивались менеджерами и пиарщиками, маркетологами и креативщиками, и имиджмейкерами и рекламщиками, как некогда кишели рабочими БАМ или Магнитка. Те же, что и при новом строе устроились строителями и столярами, вместо почестей и песен в свой адрес – подпадали под подозрение и почитались в обществе за маргиналов, хотя и производили реальную работу, да, кстати, и зарабатывали обычно существенно больше. Зато офисные пчелы имели дело, шутка ли сказать, с компьютерами и принтерами, факсами и флешками, сканерами и браузерами, неутомимо продавая друг другу качественные продукты и услуги с сумасшедшими скидками. Удовольствие эти процессы доставляли мало кому, но чувство гордости за себя как умелого участника мирового прогресса и просветителя темных обывательских масс – несколько скрашивали дискомфорт от щемящей бессмысленности происходящего каждый день, исключая выходных. Впрочем, почему исключая?Сама работа, а как же, осуществлялась на стыке реальности и виртуальности: составление и подгонка всякого рода отчетов, докладов, графиков, диаграмм, таблиц, наглядно фиксировавших, понятно, ежеквартальное улучшение результатов, знаменовала собой торжество классического движения от меньшего к большему, от худшего к лучшему. Жить становилось лучше, жить становились эгегей. По большей части тем, кто возглавлял и держал руку на пульсе явления. Словом, подмена подлинных показателей убаюкивающей статистикой, давно стала общим местом в той поднебесной России. Статистика успешно одолевала бедность и пьянство, повышала уровень жизни и социальные пособия, не оставляла ни малейших шансов бюрократии и коррупции... Статистика умело свела весь катастрофический потенциал проблем до масштабов временных трудностей, пережитков прошлого. Есть, дескать, еще кое-где кое-какие проблемы и отдельные сложности, но в целом уже сегодня все хорошо. А скоро настанет еще лучше.
Некогда фирма, где ныне трудяжничал Никита, болталась в середине турнирной таблицы и особых звезд с неба не хватала. Но после того, как тесть одного из акционеров прикинулся депутатом, став им – дела приободрились и неожиданно пошли в гору. Компания стала регулярно получать государственные заказы на оказание услуг для слуг народа и их поклонников, а акционеры зажили принципиально иначе – припеваючи. Воодушевленные успехами боссы взяли в наем целый этаж офисного центра и существенно расширили под новый статус штат трудяг. Никита тогда явился на собеседование в шуршащих шортах и недельной небритостью на лицевой стороне головы, и был весьма удивлен тем обстоятельством, что приняли его на работу тут же, без малейших колебаний и сотрясаний воздуха вопросами. С тех пор он числился менеджером по продажам, т.е. изредка продавал что-то особо настырным клиентам, спешившим отчитаться своим покровителям, что заказали целый пакет услуг у правильной фирмы и свои откатные обязательства исполняют исправно.
У ресепшна, как обычно сновал охранник Геннадий, крепкий малый с мягким рукопожатием, почти бессменно сновавший у входа, да и у выхода. Старожил Геннадий, кажется, сполна был доволен службой и давно нашел свое место в жизни. В свой выходной – он смотрел футбол и пил пиво. Все остальное, свободное от хлопот отдыха время, он бдительно старался не пропускать чужих, запускать своих – тех, что с пропусками; и пресекал коварные вылазки торговых агентов. Никита был из своих, а потому Геннадий, лишь завидев знакомого, спешил поделиться с ним своими наблюдениями и впечатлениями от жизни: от последнего футбола до вкусовых особенностей нового сорта пива. Таков уж нрав Геннадия и его призвание.
По офису вовсю порхали нарядные бабочки – девушки разных возрастов и возможностей. И зачастую складывалось ощущение, что большинство из них рассчитывает устроить жизнь не столько посредством трудовых свершений и достижений, сколько через потенциальный шанс приглянуться кому-либо из холостых акционеров, посещавших офис по крайней необходимости, когда для решения вопросов и разгадывания загадоктребовалось личное вмешательство. Мальчишек в офисе было меньше, как и везде, но и не так чтобы мало. Разные форматы жизни находили приют в офисных джунглях. Встречались и кошки, и мухи, и муравьи, и тараканы, и даже невидимые обыденному глазу жучки. Никита общался преимущественно с людьми. Вернее, с немногими из них, так как водить дружбу с большинством, всерьез относящимся к царящей кругом корпоративной кутерьме и лелеявшим мечту занять когда-нибудь место начальника отдела, – было бы опрометчиво для здоровой психики. К радости, процент вменяемых ребят и девчат все же не опускался ниже допустимого уровня, что внушало робкую надежду на то, что Россия еще воспрянет ото сна. Шутка. Адекватных людей, видимо, несколько отличал философский подход к похождениям на работу. Работа даже на работе оставалась где-то на задворках сознания. Ведь не атомную станцию строим, не людей живых лечим... Так чего и кого ради надрывать животы, когда распил государственных средств осуществлялся в высших кабинетах, куда простым вход заказан. Конечно, кое-какие осадки от тех денег, в виде серых зарплат, выпадали и менеджерам, и прочим участникам марафона, но прямой зависимости между вкладом в дело и оплатой труда отчего-то никак не возникало. Больно памятен был пример менеджераСевы Всеволожского, притащившего конторе контракт на миллион и запросившего свои 10% от сделки, как в договоре написано, но в итоге лишь бесславно уволенного по статье, да так и не получившего своих 10% от сделки. То другим была наука и намек. Мол, не надо брать на себя слишком много одеяла. У нас тут, конечно, демократия, а все-таки управляемая, причем в ручном режиме. Зовите маму или профсоюз. Они, ясно, не помогут, а все-таки, глядишь, как-нибудь утешат. А слишком много знать и задаваться – чревато чрезвычайными чертовщинами...
Сбросив рюкзачок в менеджерской кабинке, Никита отправился в курилку. И вовсе не для того, конечно, чтобы покурить, а для того только, чтобы узнать последние новости из мира. А также слухи, сплетни, домыслы, догадки, замысловатые теории и теоремы, анекдоты и аксиомы, афоризмы и фантазии, байки и приколы... Деловитые переговоры в курилке считались моветоном и вызовом. В клубах сизого дыма витала атмосфера веселья и инакомыслия. Здесь было попросту занятнее, чем в кабинете. И потому – половина офиса половину времени проводила именно тут. Хотя и некурящие специалисты сбивались в коридоре в очередь возле кулера с водой и вели схожие светские беседы. Работа не волк. И даже не вол.
Вернувшись в кабинет, Никита запустил компьютер и надел на себя маску сосредоточенности и солидности, сделав вид, что готовится к планерке, намеченной на полдень. На самом деле он проверял мыло, включал аську и открывал новостную ленту единовременно. Начальницы на месте еще не было, следовательно, возникал (и даже напрашивался) сценарий последовательно и конструктивно провести время, без всяких зевотных заданий и занудств. Остальные менеджеры, судя по выражению масок, совершенно презрев свой долг, также всецело предавались развлечениям.
Тут в кабинет, феерически несвоевременно и неожиданно, нагрянула начальница, строго окинув взором непокорных подчиненных. Бывали славные деньки, когда она и вовсе не появлялась в офисе – заболев ли, прозаседавшись на совещаниях ли, отправившись ссылкой в командировку. И весть о том, что «сегодня ее не будет», неизменно вызывала неподдельный восторг в среде менеджеров. Ликование по размахам было вполне сопоставимо с радостью школьников, узнавших за считанные минуты до непредсказуемой контрольной, что училка заболела, что контрольной не будет, что можно на сегодня все забыть и стремглав мчать домой, игнорируя все правила приличия и хорошего тона, тщетно прививаемые родителями и школой...
Но сегодня она была. И сегодня – не в срок, как никогда прежде... Именно в тот осенний день по интернету гуляла лукавая ссылка, при открытии которой на весь экран всплывала развязка из какого-то позорного порнотриллера. И закрыть ее было никак. Только перезагрузив компьютер ударом отчаяния по системному блоку... Можно живо вообразить, сколь очевидно нелепо смотрелся Никита, лихорадочно набивающий спасительные комбинации по клавиатуре, параллельно пытаясь прикрыть монитор всем корпусом. Но все напрасно: начальница, удивленная увиденным, – то ли на экране, то ли на смущенном, как бы извиняющемся Никитином лице, – вытаращила глаза, наморщив лоб, но поспешила проследовать в свой отдельный кабинет, не проронив ни слова, как будто бы ничуть и не взволновавшись. Временной отрезок до планерки был безнадежно подпорчен. Никите оставалось лишь предаваться размышлениям – будет ли против него принят карательный поход милицией нравов во главе со старейшинами корпоративной этики и кибернетики. Одно дело – опаздывать на скучную работенку и аккуратно бездельничать, и совсем другое – шастать по клубничным сайтам, да еще и с утра, в чем, безусловно, и заподозрила его начальница отдела. Да, утратить эту рутину – не великая беда, а скорее и избавление, но ведь на несколько месяцев вперед уже запланирован вполне конкретный комплекс мероприятий и времяпрепровождений, а внезапное увольнение и денежная яма могли бы поставить под угрозу их осуществимость. Тут было над чем подумать.
Планерка протекала в привычном ключе. Начальница пламенно ораторствовала, прибегая к метафорам, повышениям голоса и нейролингвистическому программированию в ее представлении, пытаясь убедить нерадивых подчиненных, что им неслыханно повезло в нынешнем воплощении, ведь именно им подвалило счастье трудиться в такой динамичной и добротной конторе. Остальные молча внимали ее речам, скучливо сдерживая подступающую зевоту и дожидаясь окончания процедуры. Кульминационный момент планерки случался во второй половине заседания, когда началка, переходила от пафосных лозунгов и тезисов к вопросам к собравшимся. Вопросы, по сложившейся традиции, были исключительно каверзные: что сделано за отчетную неделю, какие планы на текущую и будущую, когда переведет деньги тот или иной неторопливый клиент и почему точно такие же ответы менеджер выдавал еще на прошлой неделе. Вообще-то многие привыкли заниматься на планерке личными делами, отвлекаясь от них, лишь когда стартовала вопросительная часть и вопросы адресовались непосредственно им. Тот же Никита завел привычку впадать в сочинительство, давая волю фантазии и воображению.
Затаился зайцем в ложбине офисных лесов
пытаясь бежать от волков
но кто я таков?
Вырваться бы птицей из замкнутой офисной клети
стать свободным, каким бывают только дети
но нету шансов до шести часов...
Такие сюжеты сейчас занимали Никиту. С тревогой в сердце выжидал он разоблачения. Но его не последовало, да и вопросов к нему в тот день отчего-то не возникло, что было нелогично, учитывая запущенное состояние дел по его клиентам. Отсутствие вопросов несколько насторожило Никиту, но печалиться было некогда, ведь сразу за планеркой планировался обед, в виде обеденного времени. Большая часть офиса стекалась в столовую, где баба Нюра бойко сбывала свой съестной продукт, как горячие пирожки. Собственно, это и были большей частью горячие пирожки. Никита со своими коллегами по офису и друзьями по микрорайону, Димасом и Денисом, каждый по своим причинам предпочитали не обедать у бабы Нюры. Кто-то по завершении такого обеда потом весь вечер болел животом, обливаясь потом и упиваясь активированным углем; кто-то обнаруживал у себя во рту вместо тонкого послевкусия обломок застарелого ногтя. А кто-то просто был сноб.
Обед был откушан в другом месте, и когда Никита вернулся в прохладу кабинета, его коллеги, – кто злорадно, а кто и сочувственно,– охотно сообщили ему, что начальница его ждет уже и давно. В своем отдельном от остальных кабинете. Никита понуро поплелся в направлении зловещей долины печалей и опасностей. Но ожидаемых разборок и полетов не последовало: начальница лишь сухо поведала, что доложила генеральному о возникшей ситуации и участь Никиты будет решать уже он, самолично – по итогам беседы с глазу на глаз. Беседа состоится тогда, когда тому заблагорассудится, когда тот изыщет минутку. А это уже, разумеется, не ее компетенции и ума дело. После чего они обсудили ситуацию по Никитиным клиентам, что можно было счесть за признак примирения, и разошлись по разным углам.
Ему уже доводилось бывать в кабинете у генерального, но не в качестве нашкодившего школяра, но в качестве мальчика на побегушках, пришедшего заполучить автограф на накладную и счет-фактуру. Рассмотреть кабинет пристально никогда не только не удавалось, но и не хотелось. Рядовой кабинет, где бросались в глаза типичные атрибуты, присущие для большинства такого сорта кабинетов. На стене за спиной шефа внимательно висели портреты вождей: действующего и на всякий случай – предшествующего. Неподалеку предсказуемо колыхался стяг правящей партии, подхватываемый ветром из властно полуоткрытого окна. Наличествовали также крепко сделанный стол, весомые стулья, шкаф с разноцветными папками и полкой для подарочных книг, мини-бар, дорогая на вид ручка, грамоты, сертификаты и прочие приметы и предметы складной жизни.
Во второй серии трудодня Никита несколько раз сталкивался и натыкался на генерального, – в коридоре, туалете, конференц-зале, – но тот не изрек ни единого слова и бровью не повел, глядя куда-то сквозь или поверх Никиты, если тот вдруг случайно попадался в поле зрения или болтался под ногами. Очевидно, шеф был поглощен решением куда более глобальных задач и дела ему не было до незадачливого менеджера, винтика и фантика системы. К концу дня стало ясно, что обойдется. И никакого тяжеловесного разговора с генеральным не случится. Ни сегодня, ни завтра, никогда. А значит можно продолжать работать на.
Вероятно, именно в тот день в голове Никиты назрел план провести пятничный вечер иначе, отлично от других дней, тянувшихся однообразно и по-офисному официозно, складывающихся кирпичиками в недели, картинками в месяца; перерастающими в года, становившиеся списанным в архив прошлым, к которому нехотя возвращаешься порой, вспоминая многочисленные препятствия и превратности, щедро дарованные жизнью для укрепления воли и формирования сознания, а день, что день – единица измерения и только, а вторник лишь условное название одного из них, волею случая закрепившееся в языке, но чего стоит этот вторник: обычный, будничный, типовой – постоянно повторяющийся вторник в ожидании пятницы.
- Бурная ночь. Редакция №2.
-
- f_soul41
- July 12th, 2011
Никита бродил по послерабочему городу, пятничному, застывшему в преддверии выходных, которые каждый займет по всякому – кто во что горазд. Но он решил повременить с отъездом домой, в частокол спального района, лишенного всякой изящности и стройности. Да никто там и не ждал особо. А пробиваться в подземку, как и четыре предыдущих вечера к ряду – отчего-то больше не хотелось. Хотелось другого: прогуляться по старому вечернему городу, по главному из проспектов, тому самому... заглянуть в прилегающие переулки и закоулки – что новенького? Хотелось быть в центре, если не внимания и событий, то хотя бы и города. Слиться с ним воедино, стать составной, а то и неотъемлемой частью, прощупать пульс, убедившись, что старый город еще дышит, еще жив. И если это удастся в какой-либо мере – остаться в нем до утра: плутать, шнырять, может быть даже, если все получиться, – сдержанно ликовать. Застать восход солнца на одной из площадей, лично поприветствовать наступающую субботу – погожую и бездельную, чтобы не констатировать ее уныло в постылой постели, как повелось, как свершившийся факт.
Но чем значительней вечерело, тем больше на центральный проспект вываливало народов. Разных – пестрых, шустрых, языкастых. Русский язык, то и дело глох в потоках, накатывающих волнами немецких и итальянских прогулочных групп. Становилось очевидно, что уединиться со старым городом сегодня будет весьма затруднительно, но дома-то по-прежнему особо никто не ждал... Будни поддостали еще на буднях.
Как шумно и гулко.
Запрудились в пробку машинки, готовые с секунды на секунду сорваться, томящиеся в ожидании зеленого. Зеленый настал, но какой-то маршруточный чудак перекрыл собой полдороги в невыразительной попытке извернуться, тем самым спровоцировав остальных участников движения на звонкое бибиканье. Тогда как чудак, возможно, просто предоставил остальным великий шанс постоять – кому потупить, а кому-то и подумать. Хотя, если трактовать жизнь как движение, то изворотливый заезжий гастролер, определенно, мешал жить остальным.
На пересечении двух проспектов сосредоточились раскованные и легкомысленные девицы: брутальные блондинки, шалавистые шатенки, брюзгливые брюнетки, да кого тут только не стояло... Причиной тому служил приезд передовиков-продюсеров, возглавляющих ныне модный столичный поп-дуэт, намеревавшийся вечерком дать грандиозное выступление. Подобные музыканты, впадая в образ романтиков на своих концертах, обычно много и долго распевают о любви, сокровенной и созерцательной, за что в награду имеют изрядный гонорар и свежих девочек в закулисье гримерных. Хотя и ощущалось в воздушной атмосфере, что девахи, толпящиеся в ожидании представления, явно пришли сюда не в поисках сокровенной любви...По правде, едва ли они были наделены способностью ее испытывать.
Никита, меж тем, продолжал свой променад по проспекту, не слишком останавливаясь и попутно предаваясь глубокомысленным размышлениям о спирали падения уровня морали среди сограждан. На мосту стояли юноши новой генерации, когда Никита остановился чуть поодаль, дабы полюбоваться изгибом реки. Если бы в сленг тех юношей время от времени не просачивались общеупотребительные русские слова, то их запросто можно было бы принять за американских тинейджеров-туристов, по какому-то недоразумению оставленных без попечения взрослых и безответственно предоставленных самим себе. Небрежно приспущенные штаны, баскетбольные футболки, рябые бейсболки набекрень – образа, под кальку заимствованные из молодежного журнала "Прикид". Бедность доносящегося с той стороны слога заставили Никиту досрочно и добровольно покинуть смотровую площадку. О любовании изгибом реки в обстановке клинического идиотизма – не могло быть и речи.
Тогда он забрел под арку, желая насладиться умеренной тишиной: приглушенным шумом. Но и там кто-то шаркал. Вернее сказать, извлекал звуки, производя специальное расследование. Когда глаза поосвоились во тьме, Никита распознал в производителях шума полицейских, методично и по всем правилам своего ремесла, лупивших какого-то бродягу. Не без известной брезгливости, впрочем. Насколько можно было установить из обрывков диалога, правоохранители решили наказать бедолагу за то, что тот имел неосторожность объявиться на центральном проспекте, своим видом смущая достопочтенных туристов из варварских стран, окружавших матушку-Россию. Тогда как у тех, должно быть, только-только начинали рушиться многолетние стереотипы и предвзятости по отношению к России. И в этот переломный момент, понимаешь, выруливает наш щеголь-нищеброд, совершенно неуместный в отражении витрин. Тем самым, кстати, нарушая негласную договоренность между полицией и профессиональными нищими о территориальных сферах влияния и воняния...
Те запримолкли. Заприметили Никиту. Пока Хороший вроде бы склонялся к тому, чтобы не применять к Никите карательных санкций, Плохой, очевидно, был не столь хорош и уже оформлял движение к новому клиенту, но убедившись, что тот и сам почел за лучшее ретироваться немедля, дабы не угодить под раздачу слонов, лишь лениво махнул рукой во след.
Вечер заиграл новыми рекламными красками и огнями, предлагающими решительно все, что еще не успели продать. Никита, тем временем, добрел до следующего знакового перпендикуляра пространства. Здесь и днем частенько царит бедлам на грани балагана. А уж той вечерней пятницей откровенно назревала драка. Две развеселые компании развязывали конфликт, размахивая травматическими пестиками и накрывая друг друга последними, судя по градусу дискуссии, словами. Выясняя, кто из них более достоин чести занять единственную во всем переулке скамью. Победители, при благоприятном исходе, могли посидеть. В том смысле что – попить пивка сидя. Японские туристы, пугливо прижимаясь к стенам, неспешно убегали вглубь отеля, не забывая, разумеется, делать памятные кадры фирменным фотоаппаратом. Швейцар довольно равнодушно наблюдал за происходящим. Возможно потому, что уж ему-то посидеть в эту ночь попросту не полагалось. А вот поседеть – тут были варианты.
Никита не стал дожидаться последних новостей из мира гоп-культуры. Отчасти из соображений личной безопасности, отчасти из-за уже принятого решения ехать домой. Долой, домой – в спальный район. Чтобы поспать, переспать, проспать – все это уже теперь только детали. Но вариться в энтом замысловатом котле суеты-муеты становилось попросту неконцептуальным. Таинство восхода солнца наверняка будет порушено чьими-нибудь пьяными возгласами и дикими криками. Площадь вот-вот станет открытым баром и дискотекой, прерываемой сиренами полицейских, пожарных и всевозможных спасателей.... Решение принято – домой. Смущало лишь то, что ближайшее метро находилось через квартал и уже тяготело к закрытию, а денег и времени на попытку поймать попутку больше не оставалось. Словом, не оставалось ничего иного, кроме как применить бег.
Но вот незадача, и бег не помог – не успел. Тетка в характерной оранжевой безрукавке уже стояла на страже в подземное царство и отгоняла страждущих тряпкой. Отшучивалась, щедро читала морали и приколы, но отгоняла немилосердно поставленным движением кисти. Прежде чем захлопнулись двери, она выдала примиряющий совет о том, что уже через пяток часов метро вновь будет в силе, и примет в себя всех желающих, а пока – погуляйте.
И стало занятно. И понятно, что придется привидением скитаться всю ночь среди странных всяких живых. Среди анахоретов и анархистов, банкиров и банкротов, воров и воротил, грузчиков и грузин, дворников и дворян, евреев и европейцев, живописцев и живчиков, забулдыг и забияк , иноверцев и инопланетян, карьеристов и каратистов, лесников и лесбиянок, марионеток и марксистов, налогоплательщиков и налетчиков, охотников и охламонов, политологов и полиглотов, ревнивцев и реваншистов, слесарей и следопытов, таксистов и токсикоманов, управдомов и упрямцев, функционеров и футуристов, халдеев и халявщиков, целителей и ценителей, четвероклассников и четверочников, шантажистов и шахматистов, щеголей и щенков, энтузиастов и энциклопедистов, юристов и юмористов, язвенников и языковедов; среди альтернативных и альтруистичных, богатых и бородатых, веселых и весомых, грузных и грустных, довольных и доверчивых, единственных и едких, жуликоватых и жухлых, заносчивых и занудных, инициативных и инфантильных, креативных и крепостных, лицемерных и лицензионных, мелкобуржуазных и меланхоличных, неверующих и невероятных, отставных и отстойных, перспективных и перманентных, раненых и равнодушных, сильных и сильнозависимых, тактичных и таинственных, уморительных и умозрительных, фееричных и федеральных, хилых и хитрых, циничных и цикличных, чердачных и чередующихся, шастающих и шатающихся, щекотливых и щеголеватых, экзотичных и экипированных, ядреных и ядовитых, юродивых и юрких; среди православных и правообладателей, водителей и предводителей, кассиров и инкассаторов, мотов и жмотов, бродяг и доходяг, частных детективов и авторов детективов, философов и простофиль...И среди тех, кто просто не успел на метро. На горизонте замаячила бурная ночь.
- Сбыча мечт
-
- f_soul41
- January 4th, 2011
Все чаще доносится это новомодное пожелательное словосочетание - сбыча мечт. В то время как на ассоциативно-лексическом уровне слово "сбыча" воспринимается как нечто среднее между существительным "сдача" и глаголом "бычить". В голове живо рисуются какие-то окололаречные страсти, что-то из серии "на выходе из рыгаловки/ тошниловки". И вот высокое слово "мечта" в подобную картину мира уже как-то не встраивается... А, впрочем, какие мечты, такая и сбыча. Сбыча мечт сродни мелкорозничной удаче. Бывает мечты сбываются. И бывает - не сбываются.
- С отступающим!
-
- f_soul41
- December 31st, 2010
Год выдался очень так себе, даже прямо скажу - скверный год. Ладно бы только у меня. Конечно, тоже самое можно сказать и про каждый из предыдущих прожитых годов, но этот все-таки выдался каким-то по-особенному скверным, и этим запомнился. Нет, никто не умер, не загремел в тюрягу, не остался калекой, и в этом можно усмотреть некий позитив, разве что в этом. Поводов для радости в этом глупом году почти не было, зато вот поводов для переживаний и разочарований - предостаточно. Меня ничто не убило, но сделало ли сильней? Судя по ощущениям, я стал слабее, неуверенее и напряженнее, чем, скажем, в прошлом году. Да потому что, когда сидишь в долгах по уши, когда чертов бизнес вместо твердой поступи хромает на обе ноги, то сложно смело смотреть в будущее. К тому же уже завтра, 1 января - все подорожает. Новогодние подарки от любимого правительства в виде повышения цен на все - стали доброй традицией. Так держать, парни! Так нам и надо! Дави нас, чтоб не смели головы поднимать и думать этой головою!
Нет, отсутствие денег и присутствие долгов - это никак не причина для подобных настроений, но сложно мыслить положительно, когда кругом все не так и все не то. Причем я не из тех, которые мечтают ездить на Ламборджини, нюхать кокаин в модном клубе в окружении грудастых блондинок, покупать себе всякие ненужные вещи по первому капризу. Просто хочется, чтобы все было в норме, в порядке, без особых затей. Но и этот условный порядок - пока что недостижимая мечта. Самое паршивое в этом году, что он не поддается подведению итогов. Он расставил многочисленные многоточия и вопросительные знаки повсюду. И поэтому с большинством из тех, с кем общаюсь, не испытывают "предпразничного настроения". Да откуда ему взяться? И эти звезды из телика, вызывают подлинное отвращение. Веселитесь, улыбайтесь, любите друг друга - призывают они. Тебя б, сука, на мое место - посмотрел бы я на твою веселость, думаем мы. А в целом, конечно, не стоит отчаиваться. Да будь, что будет. Делай, что должно и...будь, что будет. Конечно, это очень отрадно, что можно слить весь негатив в воронку под названием "уходящий год". Уходи, скорее! И хотя никакой уверенности, что будущий год будет лучше - нет, но некая надежда все же есть. Все будет лучше, потому что для того, чтобы стать лучше - нужно очень немногое. Вот настолько скверный был год. С наступающим! И с отступающим!
- Не у дел
-
- f_soul41
- December 23rd, 2010
Абсолютная работа, идеальная. Именно на такую устроился Никита. Без протекции высоких покровителей и добрых духов-наставников. Сам по себе – пришел и устроился. Предъявил свой послужной список, складки ума, и этого хватило.
Коллектив принял новобранца безоговорочно дружелюбно. Горячо жали руки, улыбались. Вводили в курс дела. Объяснили положение вещей как бы невзначай, но при этом достойно, доступно пониманию. И речи быть не могло о каких-либо недомолвках, умолчаниях, секретностях. А все потому, что в коллективе все были равны, и даже вливание нового работника, ни в коей мере не сказывалось на устойчивости гармоничного равновесия. В коллективе просто неоткуда было взяться всяким неофициальным лидерам и серым кардиналам, мракобесам-подстрекателям и продажным крысам, подковерным играм и компроматным войнам. Были, а как же, формальные руководители, но вели они себя настолько непосредственно и открыто, доброжелательно и корректно, настолько слились с ведомым коллективом, что подопечные и сами не замечали, как в ходе беседы начинали называть своего шефа Николая Павловича просто Коленькой. Да и тот не замечал ничего подобного. Кому какое дело? Ведь цель у всех едина – дальнейшее преуспевание и процветание родной фирмы. А субординации всякие, крики-окрики, втыки, потасовки в курилках – это, ясно, приметы конкурирующих фирм, уже понимающих, что деньки их сочтены; испытывающих все нарастающую оторванность от современных моделей ведения бизнеса; уже чувствующих даже некоторую историческую обреченность. От осознания того, что им не сдержать натиска той фирмы, где работал теперь Никита. Нет, не в Никите дело, отнюдь. Ему самому в кои-то веки улыбнулась удача, крепко повезло, что угодил в коллектив с таким уютным микроклиматом, с такой здоровой атмосферой, проникнутой взаимным уважением и обожанием.
Работы было много, даже иногда чересчур, приходилось порой и задерживаться. Но в силу того, что она была не только интересной, но и социально значимой, а также хорошо и вовремя оплачиваемой, то ничуть никого не томила, не обременяла – напротив! Уже с вечера сотрудников охватывала нестерпимая жажда труда, стремление поскорее приступить к новому захватывающему рабочему дню. Выходные дни становились подлинной пыткой. А отпуск – к черту отпуск! Но если уж и пришлось его взять, то, каким бы он ни был завораживающим, все возвращались из него с ощущением, что упустили нечто значительное, сногсшибательное. Но быстро втягивались в рабочие процессы, и чувство горечи и боли от бездарно проведенного отпускного времени, довольно скоро сходило на нет, отступало. Стоит ли говорить, что зарплата в фирме поднималась довольно регулярно, с заметным опережением инфляции, что позволяло сотрудникам проводить свободное время разнопланово и содержательно, и давало возможность оставлять весомые сбережения на будущее, представлявшееся отныне безоблачным.
Хотя по окончании трудодня сотрудники все же не спешили разбегаться по постылым жилищам, а собирались вместе на выходе и что-нибудь затевали. Снежки, пирожки – так ли это важно? Главное быть вместе, держаться друг друга. Пребывать в кругу близких людей, по иронии судьбы являющимися сослуживцами. Бывало, конечно, возникали всякие любовные многоугольники, овалы самовлюбленности, но коллективу неизменно удавалось сглаживать подобные геометрические ситуации в пользу линейности дружбы и взаимоуважения. Никита, кстати, не заглядывался ни на кого особо, хотя одна особа однажды и задела тонкие струны душевной лиры нашего романтика, но сама же ему вскоре проговорилась, что вовсю жената и имеет двоих славных малых, о чем и отметка есть в паспортной главе «Дети». А на работу она ходит исключительно из высокого душевного порыва к творческой деятельности. Не может, понимаешь ли, без этого. А деньги – дребеденьги. Финансовый бонус к увлекательному времяпрепровождению. «Все как обычно, – мысленно расстроился Никита, – стоит кого заприметить на предмет амурных волнений, так сразу начинается – занята, обременена, опоясана…». А, впрочем, это единственное, что слегка омрачило праздник жизни. В остальном же все было, как обычно: отлично.
Рабочее место полностью соответствовало всем самым смелым ожиданиям и капризам. Одно только кожаное кресло чего стоило – просторное, представительное. К тому же регулируемое, создающее широкие возможности для спины, а ведь спина – это хребет личности, остов ладьи, плывущей по реке времени в сторону океана вечности. И несущественно, что покрытие кресла из дешевого кожезаменителя – это даже современно: лучшее свидетельство заботы о братьях наших меньших. Зато сколько всяких разумных настроек, режимов, благоприятствующих удобствам спины! И это-то в эпоху, когда центральное внимание принято уделять лицу, одежде… Эти бесконечные удаления бородавок, лосьоны против прыщей, беспрецедентные распродажи, модные показы – не звенья ли одной цепи? И в такое вот время фирма позаботилась о главном: о спине. Это ли не показатель ее трепетного, благоговейного отношения к подопечным? Не подчиненным, а именно подопечным – своим, стало быть, людям.
Кончились скрепки, что препятствует скреплению важного документа? Пустяки – дружественная рука из-за соседнего стола заботливо протянет скрепку, со словами: «Ведь мы же заодно, брат! Ведь мы же… одно дело творим! И не думай даже возвращать!». А если вдруг нет скрепки ни у кого, но скрепка таки срочно нужна, то и это не станет препятствием на пути к скреплению важного документа. Обратился к Михал Иванычу, в смысле Мише, который занят закупками, который мужик хозяйственный и дело свое знает твердо. Тот не станет серчать, строить из себя важную птицу, не заставит писать всяких утомительных объяснительных на имя директора, а вместо этого молча слетает в канцелярскую лавку и устранит причину возникших затруднений.
Удивительно ладно складывались дела у фирмы: счета пухли, престиж креп, благосостояние всех участников марафона росло. Но весь предшествующий жизненный опыт Никиты тянул его в бездну опасных сомнений: ну, не бывает же так, чтобы все было столь своевременно и долговременно одновременно. Впрочем, счастливые и довольные лица сослуживцев, на время отбивали всяческую охоту сомневаться. Однако тягостные думы все чаще брали верх над безмятежностью бытия. Наконец, на одной из очередных послерабочих посиделок, Никита поставил вопрос неожиданно: «Друзья, а не сон ли все это? Отчего все так бойко складывается? Прошу, ущипните меня хоть кто-нибудь, дабы разбить вдребезги чашу моих напрасных сомнений. Я мог бы и сам так поступить, конечно, однако же, запястья мои скованы цепями страхов и опасений. Да и согласитесь, было бы нелепо, если бы я стал щипать себя вот так – прилюдно, к тому же…». Тут кто-то исподтишка ущипнул. И, разумеется, оказалось, что действительно – все это лишь славный сон. И, увы, так действительно не бывает. Кто за язык тянул, спрашивается? Ведь вполне можно было продлить сей дивный сон… Другое дело, если хорошенько поискать утешение, то можно вспомнить, что сны все равно никогда не заканчиваются логическим сюжетным завершением.
Никита с усилием разлепил глаза, припоминая осколки сна. «А жаль, хороший был сон, про работу что-то…, – подумалось ему, – может, что-то пророческое, вещее?». За окном белело от снега, неожиданно выпавшего на днях. По всему чувствовалось, что осень бесповоротно передала эстафетную палочку зиме. Никита, все еще просыпаясь, щурился в окно, в которое отчего-то совсем не хотелось заглядывать полным взглядом, равно как и вылезать из тепла постели. Наверно, именно поэтому, из какого-то отчаянного самоотречения, он резко встал и выглянул в окно. А за стеклами окон разворачивались привычные сюжетики: катающиеся машинки, мельтешащие ботинки… инкассаторы, вывозящие деньги в неизвестном направлении за пределы возможного. И все это явственно дополнялось витающей в прямом эфире тревогой. Беззаботица в стране сменилась безработицей. Никита с отвращением вспомнил, хотя, конечно, совсем и не забывал, что и сам безуспешно ищет работу на протяжении длительного срока. И все тщетно. Во многом потому, что ситуация в мире переменилась. Вообще-то, ситуация в мире меняется ежесекундно – даже чаще. Но редко какое событие столь влиятельно, что задевает интересы большинства и своими последствиями дает о себе знать повсеместно. А в ту пору как раз разворачивались весьма мутные события, именуемые обвалами, рецессиями, снижениями. В результате чего рынок труда стыдливо съежился. Сузился до досадных для многих размеров. Все знают, что происходит подобное с миром регулярно – перезагрузка ценностей. Но в последнее время как-то все чаще и чаще. И весь этот экономический парадокс, здорово смахивает на дыхание. На вдох/выдох. Ведущие эксперты давно поговаривают, что у бога торговли – дыхание сперло весьма неслучайно. Загнали старика. И он уже буквально задыхается от безудержной потребительской жадности и вредности.
Прогневили богов вчерашние еще моты, снобы, транжиры. Проницательные и предприимчивые, тонкие психологи и строители планов – они остались за кормой, и вместе с простыми работягами отправились за борт, кормить собой акул крупного бизнеса. Еще живы были в их умах веселые картинки, где они вели успешные переговоры, заключали контракты, назидательно поучали своих более низкопоставленных коллег, старательно совершая служебные усилия. Теперь же бывшие карьеристы, в большинстве своем, растерянно слонялись по квартирам, ища работу и денег на выплату кредитов, сменив пафос строгих костюмов на правдивость трико. Но работы отчего-то никак не находилось, маловато ее сделалось, куда-то она запропастилась. К наиболее злостным должникам приставали судебные приставы. Таким вот образом, богатые, как повелось в подобных финансовых передрягах, стали еще богаче, а бедные – обеднели дополнительно.
И ничего не оставалось, кроме как виснуть на телефоне, ползать по сети в поисках каких-нибудь зацепок. Раньше, говорят, бытовало великое многообразие всяческих поисково-работных сайтов, однако тенденции к всеобщей централизации и единству взяли свое: какой-то умелец слепил мультифункциональную поисковую платформу: портал «Работа в реале.ру».
Однако принципы, в силу традиций, остались неизменны: заготавливаешь на себя анкету, где указываешь свои трудовые подвиги и победы, и сидишь себе в ожидании, пока на тебя не выйдут заинтересованные работодатели, покуда не заприметят. А, если персона соискателя настолько энергична и непоседлива, что не желает ждать, то сама начинает рассылку взвешенных резюме по работодателям. Штука в том, что теперь и эта старая добрая схема давала сбой. Сидеть и ждать стало совсем уж не вариантом, никто кроме совсем уж отъявленных мошенников не позвонит. А звонить самому – так честные работодатели и без того изнывают, не зная, куда своих-то работничков спихнуть, куда уж тут новых-то бойцов набирать? Предполагалось, что если найти работу посредством сайта и не выйдет, то уж сам по себе опыт присутствия на ресурсе – непременно пойдет на пользу. Потому что маясь от безработицы, будучи под гнетом долгов, вдруг начинаешь находить в себе такие качества, каких раньше за собой никогда бы и не заметил – и стрессоустойчивость обнаружишь в себе, и исполнительность какая-то выищется, и даже – страшное дело – «умение принимать решения»... Разумеется, все эти открытия находят отражение в собственной анкете. И шансы получить хорошую работу все увеличиваются, и увеличиваются… Таким вот образом осуществлялся столь значимый процесс как самосовершенствование.
Словом, уходило время, когда социально озабоченные люди всю свою прыть пускали на накопление денег – в виде числовых значений на счетах, или непосредственно наличкой. Когда спешили их выменять на полезные, в своем представлении, товары и услуги. Говорят, кто-то даже коллекционировал деньги. А то и купался в них. Теперь люди большей частью копили антиденьги – долги. Приходя к неожиданному выводу, что настало время самосовершенствоваться. И здесь, как всегда, не обошлось без разделения мнений на несколько потоков. Одни говорили, что кризис, вопреки привычной логике – это отличная возможность стать лучше. Отыскать в себе скрытые резервы, разобраться с самим собой, открыть нараспашку какую-нибудь умную книжку и почерпнуть оттуда правильных знаний. И прекратить, наконец, эту изнурительную погоню за деньгами. Другие твердили, что так то оно так, но ведь, позвольте, и кушать хочется. А мы уже нарастили такие животы и аппетиты, уже в такой степени обросли пленительными и приятными привычками, что без них уже немыслима полноценная жизнь. Так что, не разумнее ли балансировать между двумя этими состояниями – погоней за деньгами и самосовершенствованием, то есть, когда есть возможность зарабатывать – зарабатывать, когда ее нет - самосовершенствоваться. Третьи не соглашались со всеми – постойте, вот вы рассуждаете о самосовершенствовании, о духовных исканиях. Но почему, почему только лишь в контексте кризиса? Сейчас вас поприжало, вы не в силах осуществлять свою потребительскую деятельность в полный рост, вас вынудили задуматься, остановится, и вот вы хватаетесь за духоподъемные книги, растете над собой, а что потом? Рынок, настанет время, вновь стабилизируется; восстановится до прежнего уровня, и вы вновь кинетесь в погоню за деньгами, хотя сами же еще на днях называли ее бездуховной и тупиковой. Или, может, еще хуже: постараетесь торгануть плодами своего самосовершенствования. Ведь вы будете еще более нравственными, сбалансированными, стойкими, то есть станете лучшими людьми, а косвенно и специалистами, чем были прежде. В вашем арсенале появилось больше многозначительных слов, веских образов и сравнений, домашних заготовок, то есть, почему бы себя – такого тонко понимающего жизнь и ее законы мыслителя, – теперь не продать подороже? Вы уж разберитесь, господа – внушали третьи. Но такие разговоры получили хождение в узких кругах, в салонах. А в широких кругах – белые воротнички сшивали прежние ярлычки, оставшись не у дел, лихорадочно выискивали работенку.
Никита меж тем собрался на очередное собеседование, на сей раз в Торговый дом «Метаморфоза», где предлагали кое-какую работу, сопряженную с продажами специального оборудования. Формулировка, конечно, размытая, но на безрыбье и рак – рыба. Увы, по приходу быстро выявился подлог…
Спустя час. Переговорная пластиковая будка. За столом сидит юноша, Никитин ровесник. Он кадровых дел мастер, а потому прекрасно осведомлен о плачевном состоянии рынка труда. Кадровик и сам наемник, а потому своим местом дорожит не на шутку. Его фирма, гордо объявившая себя Торговым домом «Метаморфоза», на самом деле существует и даже ведет известную коммерческую деятельность, но кризис фирма решила использовать для открытия новой сферы деятельности – обмана простаков. Так, фирмачи прощупывают якобы соискателя на предмет степени отчаянности, после чего самым-самым сообщают радостную новость: мы вас берем! Правда, для начала следует пройти трехнедельное обучение, за которое, стоит ли говорить, нужно немножко заплатить. Ну, как… немножко. Ведь обучение – это тоже услуга. Договор составлен таким манером, что ТД «Метаморфоза» по итогам обучения может принять на работу, а может и не принять. Что на самом деле регулярно и делает. А юридически все чисто – не подкопаешься. Образовательная услуга оказана? А подпись, любезный, в договоре не ваша ли красуется? Так, где же здесь, спрашивается, обман – увольте, господа, от ваших скороспелых обвинений!
– Так, так, проходите Никита… Парамонович. Присаживайтесь, прошу. Вы, надеюсь, успешный человек? – с порога прощупывает пульс кадровик.
И хотя ничто не выдавало в Никите успешного человека, однако тот охотно принял правила игры и предложенную модель.
– Безусловно. Успех буквально преследует меня по пятам. В смысле, сопутствует на пути. И поэтому, кстати, я здесь.
– А вы знаете, что вакансия, на которую вы претендуете, интересует массу других успешных людей?
– Нууу… Я склонен полагать, что дело обстоит именно таким образом. Однако же пораженческих настроений за собой не наблюдаю. Впрочем, мою уверенность в себе не стоит трактовать как самоуверенность. Мне чужд этот моральный недуг.
– Похвально, похвально. Тогда… расскажите, пожалуйста, мне о себе.
– Боюсь, это может занять слишком много времени. И потребовать от вас концентрации всего вашего естества. Но догадываюсь, что вы рассчитываете на некую сжатую характеристику… В таком случае могу отметить, что натура я увлекающаяся… Эээ… Любитель философии абсурда. Ценитель изящной словесности. Искатель брешей бытия… Однако у вас я оказался из совсем иных соображений.
– Тааак… Здесь мне хотелось бы уточнить – вы просто ищете работу или хотите работать именно в нашей компании?
– Отвечу прямо, как на духу. Хотя… ваш вопрос мне ясен не в полной мере. Ведь само то обстоятельство, что здесь и сейчас я предстал перед вами, наглядно свидетельствует о моем стремлении работать в вашей компании. Однако последнее утверждение ничуть не вступает в противоречие с тем фактом, что я могу быть востребован во многих сферах реального сектора. И нереального, между прочим, тоже… Ведь мой талант простирается далеко за рамки обыденности, он… столь всеобъемлющ, что приложим буквально ко всему.
– Позвольте, Никита, но нам как раз нужен специалист узкого профиля и на конкретную позицию: эффективный sale-manager на реализацию пылесосов нашей марки…
– Так ведь именно поэтому я здесь! Уверяю, что я более чем компетентен… о чем и заявляю во всеуслышание. Столько лет я мечтал вступить на эту стезю! И вот я здесь!
– Вы… глубоко убеждены в этом? Я смотрю в вашей анкете предыдущие места работы… администратор в интернет-клубе, специалист боулинг-центра, тааак… менеджер розничных продаж – это уже ближе. И все-таки надо четко понимать, что продажа пылесосов имеет уникальную специфику, требует особых умений. Люди институты кончают, чтобы пробиться на этот рынок, а у вас я смотрю образование гуманитарное…
– Так ведь образование – это лишь… игра сознания. Каждый волен считать себя кем угодно. Всякий может вообразить себя архитектором или, скажем, адвокатом. И даже получить соответствующее образование, однако, станет ли он от этого адвокатом? Я же веду речь о… призвании. Ни для кого из нас, надеюсь, не секрет, что на данном этапе наши сознания заключены в материи, можно даже сказать, закованы в ней. Но… довольно аллегорий. Скажу лишь, что лично я готов примириться с таким состоянием вещей. Ну и пусть! Да, несчастную материю нельзя одушевить, но есть ли в том ее вина? Будем к ней снисходительны, как-никак ее можно поставить на службу человеку. Из камня возвести дом, из глины выжечь кувшин. Но я клянусь, что не знаю более бестолковой материи, чем пыль. И я одержим идеей борьбы с нею!
– То есть, наши пылесосы интересны вам в контексте борьбы с пылью?
– Именно! Ведь давайте рассуждать трезво: пыль вызывает неприятие у всех людей, у всех! Безотносительно разреза глаз, расцветки кожи, вероисповедания… Вот сейчас много рассуждают о глобальных проблемах… Наркотрафик, закупорка финансовых артерий, тот же терроризм… Вот часто вы встречаетесь на улице с террористами? В то время как с пылью – каждодневно! Даже не отдавая себе отчета в этом! Так можем ли мы всерьез говорить о победе над террором, когда не в силах совладать даже с примитивной пылью?
– Никита, постойте, давайте все-таки вернемся к пылесосам…
– Так ведь я к тому уже и подвожу! Я, например, человек весьма чистоплотный и порядочный, в том смысле что – порядок люблю. Квартиру убираю по всем канонам. И если выкинуть всякие ненужные бумажки, расставить все по местам – это истинное наслаждение, то вот что делать с пылью, я уже просто не знаю. Она буквально сводит меня с ума! Возникает каждый раз, как птица Феникс, как… змей Горыныч! Перерубаешь без конца эти бошки, а они все лезут и лезут. Будто из небытия! Поэтому… кому как не мне доступно оценить по достоинству качественный пылесос?
– Ваш энтузиазм… впечатляет. Но вы понимаете, Никита, что наши пылесосы – довольно специфический продукт? В силу своей… стоимости в том числе. Люди обычно не хотят их покупать. Вернее… не осознают необходимости иметь под рукой нашу первоклассную технику. И для того чтобы привести их мозги в ясное состояние, нашим специалистам приходится усердно работать с возражениями, использовать весь свой дар убеждения… включать все обаяние, харизму…Постоянно необходимо проводить наглядные демонстрации, разворачивать целые… театральные представления. Вы уверены, что готовы? Вы уверены, что ваш… энтузиазм, разделят наши потенциальные покупатели? К тому же, вы намерены представлять интересы компании… Вы четко различаете границу между своим желанием бороться с пылью и навыками продавать пылесосы неподготовленным людям?
– О, ваши сомнения, поверьте, напрасны. Разумеется, я мух от котлет в состоянии отсортировать. На самом деле, эта тонкая черта подобна разнице между самолюбием и самовлюбленностью. И если четко различать эти понятия, то черту переступить невозможно. Да, я не являюсь профессиональным продавцом пылесосов. Специальных университетов не кончал. Однако я прекрасно понимаю, что без высококлассного пылесосного оборудования – пыль нам не одолеть. И я намерен работать с людьми, открывать в них понимание, что пыль – это не шутки. Все весьма серьезно, и вопрос стоит остро, как никогда: либо мы, либо они. Всеее… хватит с нас, сколько можно? И вот под эту лавочку я готов втюхивать пылесосы, словно горячие пирожки. Ведь человек, поймите… человек он так устроен ведь. Пока он живет бесцельно, без высоких идеалов, он то и дело впадает в ловушку заблуждений, ведом ложными ориентирами. Фрустрирует, хандрит. Но стоит только поставить ему цель… стоит только открыть ему глаза, пролить в них свет, как они вмиг загораются, становятся осмысленными. И человек переживает возрождение, а это, знаете ли, весьма приятные переживания. Иными словами, я пришел к вам не просто устраиваться на работу, не просто в надежде получить насиженное место. Я здесь, чтобы предложить вам сотрудничество! Да-да. Я буду, буду продавать эти отличные пылесосы, одновременно решая просветительские задачи, давая выход своим амбициям, своим… благородным помыслам! Но я не идеалист, не подумайте… я… серьезный человек. И параллельно буду исправно выполнять и перевыполнять план продаж, тем самым, принося ощутимую пользу компании, давшей мне шанс реализовывать себя как личность, как специалиста, как человека! А человек – это звучит гордо, не так ли? Хотя шутка про «человек – это звучит горько»… я нахожу эту шутку весьма забавной, а ведь в каждой шутке, известно, есть доля правды. И доля шутки, как верно замечено, тоже. Занятная многовариативность лексических проявлений, кстати, на мой взгляд, и есть причина величия нашего языка. Жаль, не все в силах постичь, так сказать, самые основы…
– Стоп, стоп, Никита. Увы, наше время вышло. Мы с вами уже несколько вышли за рамки собеседования… А в коридоре уже другие соискатели заждались. Давайте, будем уважать их интересы и права. Мы с вами сделаем вот как… Мы вам… перезвоним. Обязательно перезвоним!
– Что ж, признаться, я пребываю в некотором… смятении. Я только-только добрался до формулировки базовых тезисов, принципов нашего дальнейшего сотрудничества… Что ж, надеюсь, вы уловили ход моих мыслей и оценили всю революционную новизну предложенного мною подхода…
– Да, да, конечно, мы вам непременно перезвоним. Спасибо, Никита, что пришли… Я не говорю вам – прощайте, я говорю – до свидания!
По уходу Никиты кадровик облегченно выдохнул и поставил жирный крестик напротив его фамилии. А Никита, посмеиваясь, что удалось неплохо провести время, отправился восвояси. Хотя до шуток ли тут было, когда вопрос трудоустройства в очередной раз не решился. Впрочем, на последних собеседованиях он и не пытался решать вопросов, видя по приезду на место очередных аферистов. Сколько уже собеседований позади, а сколько впереди?
Спустя некоторое время три товарища все же решили рабочую проблему, но как! Артем устроился разнорабочим в супермаркет. Димон подался в охранники склада. Никита сделался оператором котельной, в смысле – кочегаром. По блату. Кубарем вниз по карьерной лестнице? Нет. Просто эпоха дзен-буддистов с лопатами, по закону цикличности истории, возвращалась на круги своя.
- Концы света
-
- f_soul41
- December 10th, 2010
Электричка вздрогнула, тронулась. На север через юг, вместе со всем своим содержимым: тележками, баулами, клетчатыми сумками, мешками с продовольствием. И их собственниками, возвращающимися с загородных просторов в привычную городскую шумиху и неразбериху. Среди людей было трое друзей, пустившихся в обратный путь с экзотических по городским меркам выходных. Хотя, известное дело: что для городских считается в диковинку – все эти баньки, самогоны, туалеты на улице, то для местных давно уже переросло в образ жизни.
В окне бросались в глаза леса, тянущиеся вдоль электрички. Или, вернее, сама электричка катилась по лесу, по широкой просеке с рельсами. Правда лес время от времени внезапно прекращался полями, когда-то возделываемыми и окультуренными, а ныне запущенными и зарастающими, чем придется. Потому что природа не прочь отдать в пользование человечеству часть своих владений, но как только видит, что человечество в очередной раз оказалось безалаберным, не состоятельным в смысле умелого природопользования, что оно вновь отступило от претенциозных помыслов и прожектов, тогда природа просто забирает свое назад. Так затягиваются осокой целые дороги, зеленеют заброшенные заводы и их пристройки, заземляются могучие каналы. Не сразу, конечно, но верно.
А вон уже замаячил очередной депрессивный городок, в котором под бетонными заборами с колючей проволокой, разгуливают люди в черном. Повышенная склонность к ношению черных и темных, всех оттенков, одежд; словно напоминали, что жизнь в стране идет неинтересная и неблагодарная: батрачь на своем заводике за подножный корм, никуда не суйся, таскай траур, скорбя о своей неудачной и несостоявшейся жизни, преисполненной несбывшихся надежд: разочарований. Но дети заводских депрессивных поселений, под воздействием западных культур из телевизоров и журналов, еще порой носят пестрые одеяния – ярко-зеленые или там небесно-голубые. За что уже сейчас подвергаются нападкам со стороны угрюмых сверстников, не приемлющих жизнелюбия и самолюбия, считающих, что, если самим им худо, то всем вокруг должно быть еще хуже. Под подобным прессингом, дети вскоре перейдут на более темные варианты самовыражения – фиолетовые или бордовые. А когда совсем уж повзрослеют, когда взвалят на себя ношу заводских будней, тогда переоблачатся в потертые отцовские кожанки и тяжелые поношенные башмаки. И тогда уж наверняка, на смену ритмичным RnB или слезоточивым эмо-панкам, в их головах упрочатся все те же легенды русского шансона – теперь уже классово-близкие и идейно-понятные. Или, может, нет? Как знать, кто знает…
Поселок по приезду встретил Никиту и Димаса неприветливым ветром и остатками солнца, пробивающимися сквозь нахмуренные серые тучи. Глубокая осень – природа сбрасывает маски. Артему же все казалось обычным – он бывал здесь по несколько раз в году, навещая дядю и тетю, так и не перебравшихся в Ленинград. Пассажиры уверенным шагом спускались с платформы, направляясь по своим делам и участкам. Возле платформы красовался здешний торговый комплекс – пивной ларек с чипсами, уже переживающий предсказуемый кризис, ведь дачный сезон шел на убыль, а местные жители не слишком-то и жаловали его количеством посещений в сутки. Женщина из недр ларька, небрежно отбросив свой женский литературный боевик из цикла «Гениальное убийство», нехотя отпустила молодежи несколько шоколадных батончиков, приобретенных почти беспричинно, на всякий случай.
Друзья сталкерами пробирались вглубь деревни по изрядно разбитой луже с грязью, переставшей быть дорогой с первыми же затяжными дождями. Хотя по завершении лужи с грязью, в поле зрения неожиданно заблистала настоящая дорога, крытая асфальтом. Артем по этому случаю поведал, отвечающую духу времени, историю. Жители поселка многие годы писали сочинения и мольбы во всевозможные инстанции, на предмет прокладывания адекватной их чаяниям и нуждам дороги. Отправляли запросы по всяким ведомствам, строчили главарям администраций, способным порадеть, сжалится, да и просто выполнить свои программные обещания. Но ответов почти никогда не получалось, а если вдруг и следовали таковые, то они скорее обескураживали, чем оставляли надежды на радостное разрешение вопроса. Отвечали поселковым на самобытном чиновном диалекте, полном философских иносказаний и метафор, оставляющих внушительное пространство для фантазии. Но посыл всегда сводился к следующему обобщению – нет денег. Бывали, справедливости ради, и более оптимистичные варианты – пока нет денег. Так и длилось бы, вероятно, это безобразие еще десятилетиями, если не веками, но однажды поселку сильно свезло. В области искали место под строительство крупного азиатского автозавода, и одним из инвестиционно-интересных мест под застройку неожиданно выбрали поле, прилегающее к поселку. Таким образом, возникла высокая вероятность, что здешнее поле посетит в рабочем режиме один из крупнейших государственных дельцов. Тот мог нанести визит внезапно, даже уже и в ближайшие выходные… Мог, но не нанес. Однако убитую проселочную дорогу, от греха подальше, как бы в рамках давно намеченных работ, укрыли асфальтом в три дня.
Зажиточные генеральские дачи, устроенные усилиями защитников отечества и дома, избранных кем-то господ – довольно сильно выделялись на фоне построек, в которых проживали, выживали и доживали селяне. Несколько секций двухметрового забора с башенками, вполне могли быть оценены знатоками рынка существенно дороже, чем соседствующий домик на шести сотках, со всей землей и висячими садами. Преобладали же обычные, брошенные на произвол судьбы, заборы – мертвые изгороди… Покосившиеся, застывшие в немом падении, всерьез подумывающие о том, чтобы припасть к земле насовсем. Они давно и не помышляли о защите территории, даже не пытались, хотя бы как-то обозначить ее границы, словно крича, сигнализируя: заходи, кто хош, брать здесь все равно нечего. Из-за двери, висящей на верхней петле, прорисовывается призрак: мужчина, лишь отдаленно напоминающей себя когдатошнего, окончательно спятивший от алкоголя, но всегда готовый поспешить на любую халтуру, сулящую спасительную дозу пойла. Прикуривает папиросу, но еще не успевает толком затянуться ею, как на облезлую сцену веранды выходит из себя глава семьи – его жена, и, прикрикивая, велит заняться делом – нарубить дров, протопить дом. Нет, она не злая, только уже с утра уставшая тащить на себе все хозяйство, всюду поспевать по дому, воспитывать детей… Нет, не такой она видела в молодости свою зрелость. Выходит, на смену женам декабристов пришли жены алкоголиков? Выходит, не оскудевает земля русская на самоотверженных, героических женщин? Декабристы некогда шли на погибель за введение в России конституции, и вот в России уже есть конституция. Просто она не работает. А женщины – работают.
В гаражах засели подростки, который раз разбирающие и собирающие ветхий мотоцикл, уже забывший день, когда его выводили на прогулку, когда на нем последний раз пылили. Более старшие люди, отцы и деды, столпились в соседнем гараже. У них давно уже нет помыслов чего-то там перебирать, смазывать, склевать. Нет у них никаких желаний не оттого, что они буддисты или снисходительные мудрецы, просто они избрали иной жизненный путь – пить. Стараясь, тем самым, затуманить ум, презрев свою земную стезю. Мужики еще не стары, но уже не в силах ничего изменить. Они разыскивают утешение на дне граненого стакана, ежедневно вливая в себя всякую дрянь. Посмеиваясь над своими отпрысками, постигающими богатый внутренний мир мотоцикла. И которые вскоре столкнуться с теми же неурядицами, что подкосили их самих: хроническое отсутствие работы, вернее, невозможность найти ее ближе тех краев, куда ездить уже просто бессмысленно от невыгодности, и, как следствие, отсутствие средств к существованию: средств к самоуважению. «Настоящий мужик всегда заработает, чтобы обеспечить семейство, свозить жену на Канары…», – уверяют их эффектно расфуфыренные теледивы с телевидения. Они припоминают, что поначалу развала тоже пытались быть настоящими мужиками, просто у них не получилось. И когда в обществе укоренилась идеология теледив, мужики под гнетом порицания со стороны; решили, что они ненастоящие мужики. А, значит, пришла пора катиться на дно колесом.
Другой обитатель дна показался из-за гаражей: озорной и бодрый дед Щукарь. В каждом селении еще есть такой дед Щукарь. Он никогда не был коммунистом, демагогом или демократом, умея обходиться без этого. Он лишь шугал воробьев, стрелял себе мелочь, поживал натуральным хозяйством. И дотянул до почтенных годов, хотя почета или звонких монет не нажил, пускай даже став самым известным шоуменом на селе. Его обожают все, особенно бабушки, вспоминающие, как уморительно он пробовал ухаживать за ними по молодости. Те самые бабушки, которые сейчас закрывают огородный сезон, бывший не самым легким в их извилистой жизни. То дожди заливали, то жара засушила. «Худой год». Но фазенда – это дело их рук, не главное, нет, но последнее дело.
Бабушки еще полны выдумки, энергии, и не их вина, что они не могут употребить ее на кругосветные путешествия, как это делают их немецкие сверстники и сверстницы, которых они некогда разгромили по всем фронтам. Их дочери, средних лет дамы, как и их мужья зачастую пристрастившиеся к выпивке за компанию, – осенью ездят на заработки в город, продавая плоды трудов бабушек. Довольно дешево, потому что в супермаркетах схожие товары выставлены еще дешевле, хотя и завезены из далекого зарубежья – Латинской Америки, стран блока НАТО, самой Африки. Но дамы средних лет таки неизменно продают свой товар, делая упор на натуральность произведенного продукта, давая тем самым понять, что это качественный продукт. Не Шанхай какой-нибудь.
Есть в поселке и прослойка людей, пребывающих в поиске, ищущих, рыщущих по лесам в ожидании грибов. Не городских – психотропных, а таких как подберезовики и подосиновики, хотя бы и опята. Кое-кто, правда, занят в этом ремесле, не для того, чтобы зажарить результаты собирательства с картошечкой или засолить до лучших времен, а, ставя целью сбыть с рук на платформе поскорее, да подороже. И на вырученные средства приобрести бутылку успокоительного горячительного, чтобы на время снять с себя все вопросы.
Если осмотреть поселок взглядом извне, первым взглядом, непривычным, то можно, чего уж там, просто оторопеть. Взгляд изнутри же обычно прилизывает пространство, не склонен к самокритике, он свыкся с разрухой, уже принимает все за норматив. Подумаешь – грязно, дряхло, безнадежно, а так везде: за много верст по округе, то есть – все нормально. Бывает еще хуже! И относительно того хуже, все не только нормально, но даже и хорошо! Хотя свежим взглядом извне кажется, что здесь произошла чудовищная катастрофа. Ее хитрость в том, что она произошла не вдруг, не в одночасье, а тихой сапой, поступательно расшатывая алкоголем и безработицей некогда приличный поселок. Поселок не сгорел за раз дотла, он все еще тлеет. И это не удивительный поселок, таких тысячи тысяч по стране. Конец света здесь уже настал. Настиг поселок под видом реформ, благодетельных перемен. Выжившие, уцелевшие после апокалипсиса влачат известное существование, все дожидаясь окончания реформ. Им только забыли сообщить, что реформы уже благополучно завершены, и теперь стоит рассчитывать на себя. Быть сильным, смелым, счастливым – и тогда все получится. Не получилось? Значит, плохо стараетесь. Такие вот концы света случились по селам, поселкам, деревням. Без использования коварных комет и циничных цунами.
Ребята добрели до дядиного дома, расположенного почти у самого леса. Дяди не было дома, но зато была тетя, накормившая отменными пельменями ручной сборки. Навеявшими подзабытое послевкусие из далекого детства, в котором еще не было полуфабрикатных пельменей массового производства. Дядя, хитрец, подоспел аккурат к ужину – знает время. Родня Темы принимала гостей радушно. Дядя почти не пил, зато спел на гитаре пару русских романсов. Славно отдохнули: первый вечер затеяли шашлык, устроив праздник животу – иногда можно. Второй вечер пребывания справили баньку, где попарились, пообщались. Что обсудить, что приятно, нашлось. Подверглись анализу и общемировая болезнь роста индустриализацией; и внутренняя и внешняя политика России на стыке веков, и вопросы упадка культуры в мультикультурном обществе. Не обошлось, конечно, и без воспоминаний о дядиной молодости. В том числе в контексте поселка…
По его словам, в обозримом прошлом, поселок считался перспективным и фигурировал во многих программах развития. Уже закладывались фундаменты больших жилых домов, поговаривали о строительстве второго совхоза, об учреждении лесоперерабатывающего предприятия. Не Нью-Васюки, конечно, но дух захватывало. Но вместе с развалом Союза почему-то рухнули задумки… За поступательным ростом последовал мгновенный упадок. Второго совхоза так и не построили, а тот, что считался первым, стал последним – угас. Молодежь, не прощаясь, бежала в города. Многие из дядиных друзей, еще недавно застенчиво выпивающие по большим праздникам, не сумели освоиться в новых реалиях, и спивались не по дням, а по часам. Запрыгивали в могилы, сами же подготавливая почву. Кое-кто подался в лесной криминал, в надежде на легкую и быструю наживу, но для большинства это закончилось плачевно, убийственно. А для тех, для которых все закончилось якобы хорошо, так у тех руки по локоть в крови. И их ждет, дай бог, суд почище Верховного – Страшный для них. Это обычная история России в миниатюре, о которой опять постараются забыть, умолчав масштабы бедствия. Поселок – один из великого множества подобных, или еще худших: исчезающих с карт страны ежемесячно. И неудивительно – после апокалипсиса уготовано сплошное выживание. «Вам подфартило, ребята, что тогда вы были малы, и ничего не соображали. Такой передел, беспредел начался… даже здесь. Мне, кстати, тоже повезло, что работал уже в кооперативе, и оказался на своем месте. А уезжать в город я не захотел – не мое», – подытожил посиделку дядя.
Злоупотреблять гостеприимством друзья не стали, и на третий день отправились домой. Электричка подъехала с солидным опозданием, но все-таки подъехала – и на том спасибо. Уже неплохо. Теперь три товарища по-прежнему возвращались домой. Под ногами электрички валялись многочисленные мусоры: осколки бутылок, целлофановые пакеты, обертки разных лакомств и обрывки желтых от старости и содержания газет. Желтеющие леса сменялись пустынями полей. Время от времени зрелище обрывалось остановками в поселках и деревнях, подобных тем, откуда ехали отдыхающие. Хотя бывает так отдохнешь, что буквально не чувствуешь себя от усталости. Хочется лишь принять крепкий душ, и завалиться долго спать. Когда нет уже сил вести бесед с друзьями, да и что тут говорить: все уже было произнесено за время совместного отдыха. Это потом будут новые беседы, когда поднакопятся свежие впечатления и ощущения от жизни, когда прогремят громкие информационные сводки.
Попутчиков в вагоне было не так, чтобы много, но кое-кто все же сопутствовал. Седоватый мужчина, смахивающий на отставного военного, мирно листал каталог. Простоватого вида мужичок без особых примет и знаков отличий. Чья-то бабушка, везущая в город огородные достижения в авоське. И компания из нескольких подростков, посасывающих пиво, и, кажется, налегающих на что покрепче.
– Работу завтра начну искать, харе бездельничать, – сообщил Димас.
– Я тоже, пора уж, – устало выдавил из себя Никита.
Артем промолчал о том, что уже неделю как вывесил свою анкету в сети, и резюме состряпал, и даже скинул его по ряду почтовых адресов. И тишина. Хотя еще пару лет назад при аналогичных телодвижениях мобильный разрывался от предложений рабочего характера. Подобное представлялось плохой приметой. Что-то на рынке труда стряслось. «Новости что ли посмотреть… преодолев брезгливость», – раздумывал Артем.
Уже довольно давно электричка застыла в полях: стояла себе и никуда не ехала. Никаких очевидных причин на то не виднелось. Машинист воздерживался от громких заявлений. И ничего не оставалось больше, кроме как смотреть в окошко на скучное поле, от которого не приходилось ждать чудес. Ну, ветер гоняет траву, мнет борщевик, что тут может быть любопытного для молодых людей, привыкших поглощать информацию гигабайтами. Но вариантов, кроме как выжидать не имелось, да и усталость. Подростки с противоположного конца вагона, кажется, окончательно захмелев, то и дело развязно хохотали, травя похабные анекдоты. Наконец, бабушка, не выдержав уровня юмора, попросила их замолкнуть, и горестно заплакала от таких внучат. Отставной военный, отложив каталог в сторону, громогласно рявкнул на недоумков, за что был послан. Назревал остросюжетный конфликт. Три товарища уже готовились вступиться за честь и достоинство оскорбленных. Тогда…
Дверь вагона ощутимо открылась, и внутрь вошел мужчина средних лет с бородой и в белой ризе – Иисус. В вагоне воцарилась потрясающая тишина. Тот, ни слова не обронив, глядя только вперед, направлялся в следующий вагон, словно не идя, а плывя по воздуху.
– Ряженный, – как-то неуверенно высказался неприметный мужичок. – Видал я его уже… где-то…
Иисус вышел из вагона, исчезнув в тамбуре следующего. Электричка вновь вздрогнула, тронулась.
- вАбстракте
-
- f_soul41
- November 30th, 2010
Отсканированная рукопись, обнаруженная при обыкновенных обстоятельствах, на жестких дисках некоторого количества журнальных издательств, в папках под объединяющим названием «Неиздаваемый отстой», вирусным путем все же проникла в сеть, что не помешало ей оставаться непрочтенной.
«На днях выиграл у одних чертей в карты возможность начать жизнь сначала. Недурно звучит: «начать жизнь сначала». Хотя всегда есть в таких случаях волнительный выбор: что посчитать за начало. Отнестись к такой возможности легкомысленно, беспечно, назвав началом – ноль лет и дней, я не мог, так как началом жизни справедливее считать тот момент, когда вдруг начинаешь отдавать отчет своим поступкам, когда появляются маломальские самооценка и ценности. Несколько подумав, я предложил чертям вернуть меня в мое пятнадцатилетие. Именно тогда, по смутным воспоминаниям, я принялся жить, то есть косячить, совершать досадные ошибки, болеть нигилизмом, впадать в заблуждения, не лучшим образом влияющие на мою судьбу и, как следствие, настроение. Я выиграл в карты настолько удачно, что даже вытребовал тепличные условия для себя: не просто вернуть меня на годы назад, предоставив шанс все переиграть, но, чур, чтобы и с сохранением заработанного интеллектуального багажа и поддерживанием общей линейности событий, то есть, чтобы все развивалось по уже известному мне сценарию.
Припоминаю то потрясающее настроение, бывшее у меня на днях. Казалось, вот он шанс изменить жизнь, которым я воспользуюсь сполна. И он не дан мне судьбой, или свыше, а это я сам за него зацепился, выиграв в карты у нелепых чертей. Вот теперь-то я развернусь, думалось. Все исправлю, все построю, настрою по уму, избегну допущенных ошибок, и к своим нынешним годам подойду подготовленным и знающим грамотеем, буду купаться в любви и почете окружающих, уважающих меня. Большие перспективы мелькали в мыслях почти уже осязаемо. И увольте меня от глупых расспросов: как такое возможно, мол, чего-то ты заливаешь, парень, ведь не бывает так, чтобы пару дней назад выиграл и вдруг начал жизнь заново, ведь это противоречит базовым представлениям о мироустройстве, такого не бывает. Не стоит глупых вопросов: не люблю. Если вы не видите воздуха, то это еще не означает, что его не бывает. Когда сидишь в теплом сухом месте, то даже холод за окном кажется нереальным. Мог бы привести еще с десяток эквивалентных мудростей в угоду вашим сомнениям, но тогда может начать хромать повествование, что я считаю принципиально недопустимым и возмутительным для спокойствия.
Казалось бы, как это легко – пройти уже известный отрезок жизни, зная наперед, что произойдет. Живи себе по сердцу, штампуя счастливые дни, полные побед и триумфов; избегай себе в удовольствие неприятные неудачи и недоразумения. Но… я не знаю, как это объяснить научно… у меня опять ничего не получилось. Даже будучи, помещенным в идеальные условия, я опять умудрился все провалить. Даже взяв у жизни выгодный кредит, я все равно не сумел ее перелопатить, перехитрить, переиграть заново. Тужился, конечно, силился, пытался, но получалось довольно невразумительно.
Однажды, не пойдя на студенческую попойку, на которой в свое время я вел себя недопустимо по отношению к себе, и бесцеремонно по отношению ко всем; не пойдя, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитый вечер, я все равно влип в историю, злоупотребив алкоголем, недооценив коварность коктейля, и натворил других дел. Нет, не спрашивайте, что именно, рассказав подобную историю, я рисковал бы окончательно утратить ваше доверие к своей персоне рассказчика. Только именно после того вечера я осознал, что все усилия начать новую жизнь таким вот образом, просто уплыв по реке времени вниз по течению, это, братцы, пустая трата времени. Я растерял время попросту попусту. Даже несмотря на то, что теперь уж я был и умнее, и сильнее, был молодым мужчиной. Или все-таки человеком? Здесь как знать: в ту пору меня уже частенько называли «молодым человеком», но в тоже время еще никто не отважился позиционировать «моим молодым человеком». Вот сами и рассудите, насколько я в ту пору был взрослой и зрелой личностью. Хотя всегда запросто можно вывернуть ситуацию наизнанку, если изменить постановку вопроса, например, что лучше: быть молодым или человеком? Тем не менее, я настаиваю, что был тогда уже и молодым, и человеком, причем одновременно и взаимообусловлено. Словом, я не намерен усложнять ситуацию парадоксами на ровном месте, я ведь так и говорю, как есть: был, значит, молодым человеком. А молодости, известно, присуща ветреность, порывистая ветреность. Эту мысль я почерпнул в одной из засаленных книг, найденных на задворках книжного шкафа, но почему-то именно она, даже не смотря на старорежимную банальность, осела в голове. Такое случается даже в мире моих грез, когда назубок помнишь присвоенные наобум паспортные данные, повторяешь их, как мантру, в присутственных местах, но, тем не менее, с каждым годом все менее походишь на того человека, которому некогда был присвоен паспорт. Разве это не комично, когда взрослый мужик бродит по улицам мироздания с паспортом, в котором запечатлен совсем юный мальчишка: новичок жизни. Короче – дело к ночи, надо признать, что ставка на новую жизнь провалилась.
Здесь вовремя подвернулись знакомые черти. Встретился я снова с ними в нейтральной полосе. Только не спрашивайте глупостей: где там и как, при каких обстоятельствах и дополнениях, благоволила ли нам в тот ясный погожий день погода-мать-природа. Все это лишнее, пустое. Отчего вообще принято уделять столько внимания всевозможным подробностям, обстановке, раскладам? Дьявол кроется в деталях, а главное уже сказано выше, говорю же: встретился с ними вновь. Передал им записку, мол, построить новую и счастливую жизнь, даже в благоприятствующих условиях, откровенно не получилось, а потому перебрасывайте-ка меня в ту пространственную плоскость, откуда я прибыл с наилучшими, но несбыточными намерениями. К моему удивлению и неудовольствию, черти не выглядели расстроенными моими незадачами. Надо заметить, что черти, будучи типичными представителями своего низшего сословия, в котором понятиям чести и долга уделяется не слишком много времени на уроках нравственного труда: так вот, те черти меня киданули, как говорится, – кинули в мир иной, отличный от привычного, пускай и схожий по многим характеристикам до чертиков, до коликов.
Подлог заметился не сразу. Всюду блуждали, словно тени, люди, сделанные по тому же образцу и подобию, на тот же размер скроенные. Шутили, болтая, играли, посещая работу, болели: жили. Но большую часть времени, как свободного, так и занятого, проводили все-таки вАбстракте. Конечно, и в мои дни случались социальные сети, манящие универсальной функциональностью и дружелюбным интерфейсом, но на этих местах уже произошел существенный перегиб. вАбстракте, не сказать, чтобы дублировал реальную жизнь, и не то чтобы блестяще моделировал все комбинации жизненных ситуаций, а сделался, в некотором роде, последним прибежищем человека. Обычная картина: сосредоточенные пользователи пользуют средоточие переменчивой информации друг о друге, сами же ее без конца обновляя, краснощеко тыркают по клавиатуре, ожидая одобренных ответов. Добровольно и с песнями переезжают, буквально закачиваются в электронный мир; загружают желанную информацию о себе в открытый доступ, предполагая подать себя таким образом в выгодном свете, во всем субъективном блеске. Сбиваются в виртуальные группировки, движухи, где сообща пребывают на седьмом небе от счастья. Такие вот – игры доброй воли.
Нет – это подумать только: люди, смотрящие в повседневной жизни на все с подозрением и презрением, судящие об окружающих с высокомерием, и относящиеся ко всему с недоверием, вдруг в сети… прозревают, преображаются в утонченных романтиков и эстетов, становятся концептуальными оптимистами и рубахами-парнями. И становятся теми, кем на самом деле являются, или хотели бы являться – только в сети. Потому что в заданном мире – допустить сантимент, хоть каплю себя настоящего – нельзя, а то ведь не поймут, почтут за проявление недостойной слабости, чуждой крутым, таким, как дым. Хам победил. Вот так примерно получалось, что люди перебрались из данного по умолчанию мира в сетевое пространство. По первому свисту, по зову моды.
Вот ты живешь, просто человек, твое тело в объективном материальном столпотворении, где все может причинить боль, может быть, уже завтра ты… защемишь палец руки дверью, или подвергнешься атаке со стороны неадеквата в собственном подъезде. Реальная жизнь чревата, начинена привкусом смерти, а здесь в сети, ты в полной безопасности. Даже если тебя не станет, то твоя страница, такая упорядоченная, отличная от остальных набором индивидуальных сведений, останется на месте, и ты будешь по- прежнему числиться участником любимых сообществ, состоять в них для массовки, приумножая славу движения, даже будучи не в силах постичь последние посты. Тебе уже проторена универсальная дорога в бессмертие. Пускай даже со временем, когда-нибудь, когда все поутихнет, возможно, какие-нибудь злоумышленники сумеют взломать твою страницу, подобрав пароль – почитать твои мысли, соображения, изречения, без особого, впрочем, трепета, выхватив, может быть, самые неудачные из них, совсем не раскрывающие сущность твоей личности, ее уникальную индивидуальность, всю эксклюзивность твоего существа, потому что для них твоя личность – это лишь еще одна страница, с которой можно рассылать спам, или продать твою мертвую душу тем, которые рассылают спам. Но пока ты в живых, твоя страница – визитная карточка, заполненная анкета, призванная удовлетворить любопытство, запрашивающих о тебе. А если вдруг никто не интересуется, то ты сам виноватый, потому что не сумел достичь достойного рейтинга, зарекомендовать себя как искушенного и многоопытного пользователя.
Но есть и замечательные стороны. Вот в жизни живешь и не знаешь – сколько у тебя друзей. Начинаешь их квалифицировать по степени настоящести, по каким-то дополнительным критериям. вАбстракте все много проще – оно умеет математически безукоризненно посчитать количество друзей, буквально по головам. Нажал кнопку – и приумножил коэффициент дружбы в своей жизни. Кто-то разозлил – удали и не дружи. И вполне нормально, когда в друзьях оседает много самозванцев, пассажиров, случайных попутчиков, по недоразумению внесенных в реестры как друзья. Никогда не стоит делать поспешных выводов, пороть горячку – ведь в списках вполне может оказаться и полезный пользователь, нужный человечек. А уж если расторг дружбу, удалил ее, то пиши-пропало, уже не возродить ее былой. Абсурд, да? Но нечто подобное я припоминаю и в своем мире, в каком-то зачаточном состоянии.
Один мой новоприобретенный приятель из здешних, рассказывал, как долго и тщательно ухаживал за одной девицей вАбстракте. Дескать, щеголял гусарскими словами, засыпал виртуальными цветами – лизиантусами и лилиями, откупоривал красиво нарисованное шампанское. Словом, наш кавалер, был влюблен по уши. Втюрился, втрескался, запал. Уже даже созрел сделать предложение, в котором просить руки и сердца у виртуального папаши или большого братишки, но все испортил сам, попросив все-таки хоть разок встретиться в реале, чтобы, так сказать, вывести свои переживания на новые вершины, воспылать к предмету своего обожания совсем уж шекспировскими страстями. Избранница поначалу долго не понимала, зачем так делать. К чему, мол, еще и в реальности встречаться, когда и так уж все хорошо, а то в реальности, там что – сплошные иллюзии, сложные заморочки, все там понарошку: сплошное притворство, приторно там, все так грубо и топорно сделано. После нескольких раундов переговоров, моему приятелю все же удалось назначить свидание воочию, лицом к лицу. Утверждает, что битых полтора часа тупил в замечательной кофейне, но избранница так и не явилась на первое свидание, хотя он пришел совершенно в срок, со всеми предметами отличий: в вельветовой бабочке и с журналом «Огонек», но та, повторюсь, так и не явилась. Вечером состоялась, ставшая традиционной, переписка. Как дела? Что новенького? Она ему поведала, что рассмотрела его сквозь стекла кофейни, и сочла, что не такой уж он и красивый и умный, как на картинках, а потому, очевидно, проходимец и плут, и в этой связи она считает своим долгом сообщить, что, между прочим, все кончено, что все предыдущие договоренности аннулируются, не имеют больше силы. Вскоре, Джессика Сидорова и вовсе удалила моего приятеля из друзей, чем повергла того в недели страданий, заставив приуныть. Но тот, в принципе, совладал с ударом судьбы и вскоре пошел на поправку. И через полгода женился на другом человеке. Тоже женщине. Такие вот вАбстрактные амуры.
Вы полагаете, что тамошние девушки еще ухаживают за собой, следят за румянцем, как встарь? Ну что вы… как же можно проявлять такую наивность? Не проще ли им попросту извлекать свои старые фотографические карточки из закоулков жесткого диска, и публиковать их на своей странице, выдавая себя прежних за нынешних. Или залезть в графический пакет, и придумать образ по мотивам себя, непрестанно что-то приукрашивая, добавляя красок и изымая изъян. Подготавливать лицо к новому дню по утрам стало моветоном, ведь чуждые люди безразличны, а друзья все равно принимают тебя такой, какая ты есть на самом деле, то есть по модели образа, созданного на странице вАбстракте. Да и моложавые дядьки, так и тянущиеся к графическим пакетам, пристрастились улучшать себя и свою жизнь не через утомительную борьбу над своими слабостями – зачем? Не проще ли пару дней всерьез покорпеть над своим имиджем на персональной страничке Вабстракте? И вот за этими муками уже просматривается новая личность. Прикрепить свою физиономию к какому-нибудь накачанному другим существом телу – и больше не нужно навещать спортивный зал. Загрузил с пяток модных мелодий популярной группы из последнего макси-сингла, тем самым, выдав себя с потрохами, как продвинутого и осведомленного в последних тенденциях юношу. Иные уже, куда бы не поехали – таскают с собой фотографический аппарат, чтобы преуспеть в запечатлевании своего реноме, напротив известных реальных достопримечательностей. И для жизнеобеспечения архиважно без преступных промедлений вывалить все отснятое фотохозяйство на своей же страничке вАбстракте, давно уже, понятное дело, синхронизированной со всеми имеющими девайсами. Отчаянно пытаясь сорвать аплодисменты восхищенных или завидующих друзей, да и может ли, спрашивается, иметь ценность малейшая поездочка, если никто о ней даже и не узнает, никто не оценит? Вы всерьез полагаете, что может? В таком случае я восхищаюсь вашей старомодной системой взглядов и ценностей, давно утраченной там, где я был: в тотальном абстракте.
Некогда сильные и волевые люди годами искали друг друга. Заочно интересовались успехами и достижениями своих кумиров или соратников. Теперь все стало еще проще: зашел в вАбстракте, внес исчерпывающую информацию о себе, необходимую для плодотворных щелканий, получив тем самым присвоенный порядковый номер и незаурядные функциональные возможности впридачу. И рейтинг. Личности присваивается рейтинг, понимаете? Чем больше раскрылся как личность, тем выше рейтинг. Раскрылся как личность, понимаете? Чем пуще рейтинг, тем интересней и престижней человек, в силу того, что о нем элементарно больше открытой информации, полюбовной информации, выложенной добровольно. И с песнями. Жалко лишь, что традиции прикреплять ключ от квартиры, где деньги лежат, так и не оформилось.
У читателя может сложиться ошибочное впечатление, что я там возгордился, возомнил себя, чуть ли не Гулливером в стране лилипутов. Ничуть. Я тоже центростремительно угодил в западную западню, протирая часами штаны, потирая руки после каждой удачной виртуальной вылазки. Все больше приходя к убеждению, что жить вАбстракте приятно, если не сказать – удобно. Ведь все как на ладони – все друзья в одной папке, излюбленная музыка в другой, видеозаписи – в третьей. Вся жизнь продуманно структурирована, разбившись по рубрикам. Порой удивляло, что находятся до сих пор чудаки, которые еще пишут музыку, что-то там отчаянно сочиняют. Казалось, что усилия всего общества направлены на консервирование существующего расположения вещей, а все помыслы проживающих в реальном прототипе вАбстрактного мироздания, заняты написанием контента для вАбстракте, для пополнения того, что еще не проникло в сеть. Титанический труд, между нами говоря, не сговариваясь, проделали пользователи неистощаемого ресурса. Отстроили такой уютный и безопасный мирок, что уже и вылезать из него не хотелось, точь-в-точь, как из теплой ванны в сырую от холода погоду, когда центральное отопление занято Сизифовым трудом, то есть тщетным, беспонтовым – специально для тех, кто закосил уроки мифологии и морфологии в бытность учащимся. Вот до такой степени не хотелось выходить из вАбстракте, где все приятно предсказуемо и предумышленно. И сам увяз.
Это я осознал однажды, когда мне было нужно, откровенно говоря, необходимо уже, провести немаловажные переговоры по делу, во многом определяющему дальнейшее состояние моего духа. Повторяю, это были весьма важные переговоры с одним нерадивым человечком, мешающим мне вершить мою волю, направленную, разумеется, на обеспечение собственных интересов, но и чужих интересов, в данном случае не задевающих, а скорее, способствующих всеобщему благу. Не суть. Главное, что, встречаясь с этим человечком воочию, я так и не мог перейти к обсуждению наболевших вопросов, не сказать, чтобы я его опасался, да и сам я вовсе не был безвольным тюфяком, не способным поднять глаз и подать глас, но… не смог. Отвык вести конфликтное общение в реальности. Не поддерживать поверхностный треп, а именно вести, руководить разговором. В итоге я все-таки заполучил, даже спровоцировал этот неприятный, но необходимый для всех нас разговор – вАбстракте, тогда как в реальном месте не сумел, такой вот психоз уже развился. Я обратил внимание, что и моему оппоненту тоже заметно полегчало: только здесь, в родной стихии, он сумел раскрепоститься и выложить все, как на духу – без всяких лицемерий и предосторожностей. Мы пообщались и решили накопленные вопросы. Итогом беседы для меня стало понимание, что так больше продолжаться не можно. Как проживать в мире, спрессовывающем личность до уровня страницы в сети, где пользователь жизни, за высокий рейтинг и сам выдаст всего себя с головой. Где вся задушевность, умственная открытость, духовная близость, кажется, свелась к сетевому самовыражению и преображению.
Почему такая простая мысль не приходила мне в голову раньше, я не знаю. Поискать чертей, подшутивших надо мной и забросивших сюда, непосредственно вАбстракте, я до поры не додумывался. Но когда это случилось, то без особого труда нашел одного из них, а вышло, как всегда, – дернешь за одну ниточку… И весь клубок развязался, и языки развязались. Мы встретились вновь. Отнюдь не сразу мне удалось добиться высылки домой, точнее, в то место бытия, где мир отражается корректно: именно так, как я к этому привык с детства. Черти сперва никак не могли простить мне моего превосходства в картах, почему-то это задевало их за то немногое живое, что в них осталось. Тем не менее, я выиграл вновь, за счет чего и вернулся. Испытывая облегчение, вдохнул полной грудью, воздел руки к небесам, посылая благодарности ангелам-хранителям моего музея. Я был рад, что все вернулось ко мне, и стало, как было. Но опять же – зацикливаться на деталях, считаю излишним. Однако спустя короткое время меня снова начала одолевать грусть. Да что же я за человек такой! Столько спасательных жилеток мне было сброшено с парусника бытия, а я все, как дурак, тонул. И жизнь-игру с нужного мне уровня заново попробовал. Не сдюжил. И в оцифрованном мирке попробовал прижиться. Но везде находил все те же противоречия, что и в привычном кругу, не дающие покоя.
По возвращении я тут же устроился на работу, так как сильно нуждался. И в первую же неделю трудов умело продал целую партию колец для занавесок и прочих полезных для ванных комнат принадлежностей. За такие дела удостоился похвалы руководителя подразделения, нашего командира и вожака, тот всячески поощрял меня, предлагая – так держать. Ему явно по душе пришлись мои успехи, способствующие его дальнейшему обогащению и преуспеванию. Но внезапно я, неожиданно даже для самого себя, уволился, лишь только получив на руки первую зарплату и премию. Мой поступок внешне выглядел весьма нелогично, ведь, казалось бы – молодой специалист, только устроился, произвел шороху, вся жизнь впереди, перспективы открываются широкие, как разливы Нила. А тот берет и увольняется в пустоту, словно странник внезапно, покидающий плодородные земли в пользу пустыни. И в одночасье из талантливого и эффективного менеджера превращается в полного придурка, недальновидного кретина, обреченного на непрестижное бульканье в голодном животе. Мне было лень обижаться на людей, рассудивших все подобным поверхностным образом. Я надолго скрылся в тени квартиры, где много думал.
О том что… вот я и побывал в разных местах мира, единого мира, принимающего различные формы и обличья, но всегда остающегося единственно возможным для существ моего класса. Я пока не умею понять, не в силах постичь, что все это значит, несмотря на то, что уже знаю, что что-то да значит, ибо не может быть иначе. И несущественно, что я обитаю в одном из самых грубо прорисованных миров, но даже здесь моему мутному сознанию доступны проблески подлинной красоты. Всем нам свойственно искать счастья, пускай под оным каждый воображает себе все что вздумается. Повезло тем, кто в состоянии искать счастья в материальных проявлениях, здесь все просто, как ясный день: чем больше, тем лучше. У кого больше бумажек, безделушек, слитков, склянок, тот и радостнее по спискам счастья. Слава богу, что мне недоступна растерянность тех, кто достиг всего чего хотел, наворовав ли, заработав ли, и не знающим больше, зачем жить дальше, к чему стремиться, чего хотеть. Я не хотел бы быть таким в тот день.
Я же просто пытался прощупать пульс пути, отделяя зерна от плевел, как муть и суть. Где я постоянно упирался в ошибку? Думается, что я ее выявил, нашел, после чего даже пошел на новую работу, а один раз довелось , прикиньте, случайно попасть на дискотеку, хотя подобное рассеивание энергии и видится мне пустой растратой времени, но даже в ней я нашел источник прикола. Мне просто открылось, что не стоит искать радости во внешней событийности, в благоприятном ее расположении, ждать стечения в свою пользу. Раньше я стяжал одеяло на себя, за что испытывал удары судьбы. Может пафос здесь и неуместен, но я просто рассказал историю одного своего путешествия, совершенного на днях, из которого извлек урок: все есть в себе. Вовсе не обязательно рысаком скакать по всему земному шару или мыкаться по схожим мирам – все одно, заключенное в голове, так как голова – самый близкий по отношению к нам предмет, то именно там-то и не принято искать, подобно тем ситуациям, когда долговременно разыскиваешь ключ от квартиры и уже отчаявшись от бесполезности, находишь его в собственной ладони. После чего остается лишь рассмеяться, посмотреть в зеркало и увидеть там свое лицо – почему-то смеющееся, хотя мозг и противится этому, еще не понимая, что сам же подал замечательный повод своему лицу развеселиться. Над чем смеетесь, господа? Сами над собой. Стало понятнее жить, когда открылось, что просто нужно в любых ситуациях и месте оставаться и быть собой: человеком, в хорошем смысле этого слова. Везде: в аврале, в абстракте, в астрале, где я и поплутал на днях, записав свой опыт на бумажный носитель…»
Казалось бы, причем тут Никита?
- Невозможно не нервничать
-
- f_soul41
- November 25th, 2010
Таджикский нелегал изнасиловал на набережной 10-летнего мальчика.
Китайский студент отрезал голову женщине с кафедры Первого Меда.
В Стрельне неизвестный изнасиловал и ограбил 90-летнюю пенсионерку.
Пьяные учащиеся ПТУ, развлечения ради, сбросили с балкона покрышку в проходящего мимо мужчину. Мужчина умер в больнице – не приходя в сознание.
Вы думаете – это плоды больного воображения редактора новостей из желтой газетенки или криминально озабоченного телевидения? Увы, это лента новостей Петербурга. Вся вышеизложенная мерзость произошла в последние две ноябрьские недели, но это только из наиболее вопиющего, да и попросту попавшего в поле обсуждения общественности. Вообще же, жизнь в современной России, становится все более наглядной иллюстрацией к междометию: «как страшно жить!». Остается лишь задаваться вопросами. Доколе? До какой еще степени низости может происходить озверение и осатанение масс? Кто следующий падет жертвой, охватившего город и страну безумия? Может быть, я? Или еще хуже: родные и близкие? Живешь как на вулкане, с ощущением, что любой из дней, вполне, может стать последним. Фобия? А как ей не развиваться, когда герои ленты новостей – ходят среди нас, и, кажется, муками совести не страдают, да и доблестными правоохранителями вылавливаются не спеша, нехотя. Можно, конечно, уткнуться в голубые развлекательные экраны – и сделать вид, что ничего не происходит, что все это меня лично не касается, что это все где-то далеко – еще не на моей улице… Но, если все-таки быть не слепоглухонемым, но невольно спрашиваешь себя: против нас что – развернута необъявленная война, осуществляемая руками психов-извращенцев, но нам ничего не сказали? Или это уже нормально? Пустяки – не стоит обращаться внимание, расстраиваться по мелочам, отвлекаться на.
От бессилия порой хочется воскликнуть: «Казнить этих тварей! В Сибирь! На Северный полюс! Куда угодно, только обезопасьте меня и моих близких людей от этой падали, которая разгуливает по улицам моего города…». Но, успокоившись, придя в себя после гнева, понимаешь, что самое-то сложное, и, кстати, единственное, что остается – быть человеком среди осуществляющегося кругом невежества и грязи. Всех подлецов и мразей, к сожалению, не переловишь. Они назревшие плоды той системы, в которой живешь,когда педофилам и содомитам дают условные сроки, а укравшим мешок картошки в условиях отсутствия любой работы, чтобы прокормить себя и детей – реальные и большие.
Симптоматично, что на этой неделе в Питере проходил «тигриный саммит». Взрослые дяди и тети, авторитетные и гуманные, собирались в центре города, чтобы обсудить вопросы спасения тигров. А то – исчезают. Не поспоришь – это ужасно. Другое дело: под саммит перекрыли въезды на юг города, люди часами стояли в пробках, опаздывали на работы, получали там выговоры. Потому что кому-то придумалось именно в Питере провести «тигриный саммит», хотя казалось бы, Питер ассоциируется с чем угодно, но только не с тиграми и их проблемами… Уж не знаю ничего об итогах саммита. Вполне возможно, что там был разработан целый пакет любопытнейших умозаключений, направленных на повышение качества и количества жизней тигров. Но даже бегло листая ленты новостей, думается, настало самое время уже для спасения людей. Людей от НеЛюдей.
- Вокзал ожиданий
-
- f_soul41
- November 17th, 2010
Альтернативщик, авантюрист, австриец. Он прибыл в Россию в стабильное время перемен и смен дилемм – в поиске людей и идей. Присмотрелся, пообтерся, пообвык. Убедился в подлинности территориального ресурса. Обзавелся единомышленниками, сторонниками; после чего стал искать встреч с сильными местного мира – и быстро таких нашел. Вышел, так вышло, на самого Николая Павловича, и сумел того вовлечь. Тот, посовещавшись со своими, дал добро на осуществление. И сам, были тому свидетельства, увлекся не на шутку: всем интересовался, все держал на контроле. Австриец – руководитель амбициозного проекта – получив внушительный карт-бланш и одобрение самого – работал ревностно и рук не покладал. Подыскивал место, тщательно его подбирал и, в результате, определился: здесь, у реки. С тех пор здесь стало людно всегда.
Так, австриец Франц Антон, провел первую в России железную дорогу, у истока которой лежал скромный деревянный перрон: прообраз вокзала. Не чета современным экземплярам, чего уж.
Случилось так, что Франц Антон только и успел запустить проект: наметить контуры, обозначить перспективы и концепцию развития, после чего отбыл в командировку в Америку. Однажды в Америку, чтобы продолжить там службу России, прирастая знаниями и полезными сведениями. Но вдруг умер: на том и прервав свой земной путь. Там и остался: в той земле. Но дело его жило. Продолжателям хватило начала. Целое десятилетие его железная дорога была вне конкуренции по всей стране. Во многом потому, что оставалась единственной.
Кто-то ушлый тогда смекнул, что подобный деревянный перрон – это совершенно не уровень, это не вокзал. И построил там же двухэтажное сооружение из камня и стекла – вокзал. Тот вышел собою не плох, но и не ах. Честно служил, но себя морально изжил. Так уже ближе к концу века, строительные люди усмотрели в нем несоответствие величию изначального замысла. И в самом зачине следующего века, того самого – умудрившегося стать одновременно самым гуманным и кровавым в истории – неподалеку вырос новый вокзал. Современный. Настолько, что поразивший своей натурой даже современников: модных модернистов – всех прогрессивных, идейных, авангардных.
Новенький произвел неизгладимое даже на самых рядовых. То есть на тех самых людей, которых удивить как раз сложнее всего, в силу известной узости кругозора, не приученного вмещать что-либо, кроме самых бытовых вещей. Словом, вокзал был приветливо встречен горожанами всех мастей. Заслугой тому и приятная наружность, и захватывающие внутренности: о, что за прелесть эта часовая башня, эти полуциркульные окна и витражные стекла, нарядная парадная лестница, диковинные металлические конструкции, богатые багажные лифты, картинная галерея, всемогущие технологии и декоративности: декорированные технологии и технологичные красивости. Рельсов вот, правда, не видать, паровозов… Просим, просим же скорей на второй этаж, там аккурат рельсы постелены, там самая суть сокрыта. Не вокзал, а высокотехнологичный музей с функцией отправления поездов, – подумали благодарные современники.
Вокзал утверждался на новом месте, креп. Окружавшие его люди, привыкали к новоявленной доминанте ландшафта, гегемону пространства. Местные и приезжие, по поводу и без оного, суетились в окрестностях. Люди мелькали, исчезали, загадочно появлялись вновь. Разных повидал и провожал вокзал каждодневно. Сколько душ пропустил сквозь свои объятья вокзал… Скольких похожих друг на дружку прохожих зажевал вокзал, кто бы знал… Входящих, исходящих, преходящих. Отъезжающих и провожающих, важных и сложных, лживых и дружелюбных. Не придумано статистики, способной учесть. Вокзал знавал различных личностей: однократных, бывших здесь разово, и никогда более не попадавших в поле зрения; бесхарактерных, бесхребетных, неповторимых. Но заметно преобладали люди более постоянные, регулярные клиенты, стабильно пересекающие вокзал навылет знающим шагом, или же околачивающиеся неподалеку, так или иначе, привязанные к нему руками и ногами. Вокзал посещали великие и бездарные. Но доминировали среднего пошиба люди, персонажи. Персонажи во времени старились, дряхлели, появляясь с годами все реже. Но приводя на смену своих детей, преемников, которые и сами не дураки: мигом схватывали, признавали вокзал и его возможности; воодушевлялись, видя нешуточный потенциал места. И сами, становились персонажами, завсегдатаями, замещавшими своих родичей; обзаводились детьми, приводили тех на вокзал, как когда-то происходило и с ними, уже теряя былую поступь, уступая дорогу юношеству: молодым побегам человечества. И все поколения пребывали в ошибочной уверенности, что имеют мало общего со своими предшественниками, полагая себя лучше по всем характеристикам, перенося достижения технического прогресса своего времени на личный счет, посматривая свысока на своих стариков, имевших несчастье жить в менее мультимедийную, но более прямолинейную эпоху. Интересный век выпал вокзалу на становление.
Век, стартовавший так солидно, серьезно; многообещающий своими технологиями, электричеством; грезящий установить посредством последних – мир во всем мире и небо на земле, на практике прошел в духе перестрелки всемирного масштаба. Революции, перерастающие в гражданские войны, сливающиеся воедино в мировые войнушки… В такую вот лихую вечину, выпало вступать в свои права вокзалу. Едва он укоренился, освоился в пространстве, как к власти в стране проникли эпатажные хулиганы, склоняющиеся к тому, чтобы разрушить вообще все, а уж затем, на месте руин и пустот, возвести нечто новое: милое собственным вкусам и взглядам. Очевидцы тех событий мемуарили, будто складывалось полное трехмерное ощущение, что шпана пришла к власти на считанные недели, возможно, месяца. Что никак не сможет столь отъявленная шелупень править страной – и какой! Но шпана, вкусив сласть власти, все никак никуда не девалась, закрепившись. Оказавшись весьма богатой на разрушительную выдумку. В недрах некоторых мозгов даже зрела идея снести вокзал к чертям; вокзал, напоминавший одним о проклятом царизме, другими считавшийся пережитком мелкобуржуазного мировоззрения. Нашлись, к счастью, отдельно взятые персонажи, внутри которых возобладал разум: рассудившие, что строить свой вариант вокзала будет неуместно дорого и долго. И только таким образом, разрушительная фантазия обошла вокзал стороной. А так… вполне мог бы стоять на том месте нынче – по многочисленным просьбам трудящихся – угрюмый барак, лишенный изящности и мощности; без всяких затей, выполняющий функции вокзала… Но вокзал выстоял, всем смертям назло. И по сей день зиждется там, где отпущено судьбой.
Натерпелся, однако, страху, бедняга. На смену построившим его дамам и господам, и обслуживающим их бородатым мужикам с телегами, – пришли граждане и товарищи нового типа. Разграбили, стоящую рядышком церковь, а потом и вовсе сравняли с землей. Торговля, расцветавшая прежде вокруг вокзала живо – теперь чахла, став вне закона. Для людей новой формации вокзал перестал быть любимым детищем, а стал скорее бездушным инструментом по переправке солдат и орудий в места перестрелок…
Время куда-то шло. На смену страхам тридцатых годов, пришли ужасы сороковых. Вокзал, будучи верным сыном своих краев, также постиг блокадную участь родного города. Шестидесятые. Свежие лозунги и тезисы: обещания. Отлегло. Вздохнули люди облегченно, другой такой страны не зная, где так больно дышит человек. Но история, словно подтверждая свою зацикленность, опять все опрокинула, разметала, вновь все повторив, заменив, приличия ради, детали и обстоятельства. Девяностые – финальный матч века. Опять разруха в головах; старуха, оставшаяся у разбитого корыта; непруха целых биографий. Обновление лозунгов и пересменка плакатов.
Вокзал вновь выстоял: чудом выжив в очередной перестрелке, разборке, стрелке. Обретя новых хозяев. Привыкать ли к сменам курсов вокзалу? Когда все в нем есть, все при нем. Зал ожидания. Справочно-кассовый зал. Камеры хранения. Багажное отделение. Пускай теперь то, что еще век назад восхищало, почиталось архитектурным рыцарством, зодческим пижонством, увы, уже не впечатляет нынешних туристов и пассажиров, проезжих и приезжих. Вокзал как вокзал. Видели они то, что полагают получше: посовременнее, поновее, постеклянее, поярче, поприкольнее…
На вокзале и окрестностях: перекрестках, проездах, подъездах, заново людно. Многолюдно. И сегодня, прямо сейчас: грохот поездов и шелест пригородных электричек, предсказуемо уменьшающихся по мере приближения к горизонту, скрывающихся за горизонтом, что уже и не верится в возможность их недавнего существования. Нездоровый смех, издаваемый входящими и исходящими. Табачный дым и табачный кашель. Мини-рынки рыночной эпохи. «НЭПманы вернулись», – прокомментирует убеленный благородной сединой старик, который и сам теперь извозчик за деньги – таксист, в котором не без труда угадывается тень танкиста. Словом, вокзал, ушел в коммерцию, угодив в руки капиталистов – империалистических хищников, выражаясь языком прошлого века. Его внутренняя плоскость, полость – усеялась ларьками и павильонами, заполненными излюбленными товарами народного потребления: абсолютным алкоголем, серьезными сигаретами, шикарной шавермой. Подверглись утрате и старые растяжки: вместо идеологических анекдотов, вроде «Советский народ встал на рельсы коммунизма», появились актуальные посылы: «Только у нас! Купите! Втридешево! У нас! Только у нас!».
Зашевелились, всколыхнулись все слои разобщенного общества после падения архитектурного шедевра своего века – железного занавеса. Никто его толком не видел, но его реальность ощущали все – тонкая работа. Заметно активизировались граждане после падения невиданного и невидимого колпака. Повылезали из укрытий и несуществующая цыганская мафия, и карманные воришки, валютчики-кидалы и менялы; заняли места на постах и полицейские, и внимательные люди в штатском. Теперь всякий предприимчивый гражданин, в рамках отпущенных ему полномочий и ролей, стремился извлечь максимальную выгоду из неиссякающего скопления и потокового течения людей, желающих всего-то: реализовать свое право на свободу перемещений и сообщений с другими населенными пунктами и поселениями, тоже являющимися частью Вселенной, всего лишь той ее даже частью, которую принято считать родной планетой – макрородиной.
Известно, что железнодорожным путешествиям присущ налет вполне определенной романтики. В стуке колес обнаруживается приятная эмоция – мелодия. Колбасная нарезка в газетке – вдруг особенно вкусна, словно запретный заграничный продукт. Попутчик оказывается необыкновенно остроумным и компанейским юношей, лучшим другом, готовым открыть свою душу по-первому требованию. Такими видятся зачастую поездовые приключения. И электрички почти не исключение, но и не совсем правило, ведь внутри них панорама меняется естественно, соответственно скорости движения, правда, сбиваемой то и дело назойливыми остановками. Век электричества породил и электричку. Забитую ли, полупустую, с контролерами и без: всякую. Электричка – боковая ветвь эволюции поездов. Романтика сжатых масштабов.
Словом, созерцательность перемещения всегда есть верный спутник любых сколько-нибудь продолжительных сухопутных путешествий. Пускай во времена наживы и чистогана нашлись люди, вызвавшиеся возглавить все это железнодорожное хозяйство: умело поставить перевозки на коммерческие рельсы… Новые боссы довольно скоро, экспериментально-опытным путем установили, что пассажироперевозки, тем более, местного сообщения – дело хлопотное и малоприбыльное, особенно в сравнении с грузовыми и коммерческими перевозками. Куда рентабельнее пустить лишний товарняк, чем своевременный электрон, компетентно рассуждают они сегодня. И по мере насаждения подобного мнения в головах, и после того, как догадки стали получать обоснования от экономистов – пассажироперевозки предсказуемо подверглись гонениям; утрачивая былое величие и значение, потерпели поражение в правах. Отменять электрички отныне принялись как угодно, как удобно. Бескомфортное расписание стало нормой, общим местом. Кривизна расписания безопасна, ведь русский человек, известное дело – он ко всякому беспорядку привычен, приучен смолоду. Все стерпит, смолчит, войдет в положение. Поворчит, может, минутку, но воспримет весть об отмене электрички с многовековым пониманием и соглашением, с евразийским достоинством. Не станет писать жалобу, искать правду, мутить воду. Он подождет. Зал ожидания для кого отстроили, спрашивается? Не для людей ли?
Друзья-товарищи Никита и Дима уже ждали Тему. Тот, запыхавшись, явился приемлемо вовремя, но тут же узнал, что спешил понапрасну. Не было в том такой уж нужды. Электричка в деревню Нововолково, на которую так планировалось успеть, чтобы в ней поехать на встречу неизвестности выходных – отменена, совсем. Другой такой не будет. Ну а двухчасовой обеденный перерыв, соответственно, начался досрочно, уже настал. Какое странное это состояние все-таки, когда только что спешил, как очумелый мчал, а по прибытии получаешь позорный сюрприз из дополнительного времени: двухчасового простоя, когда и ехать назад нет никакой возможности, резона; а до ожидаемого отправления еще нужно себя чем-то изрядно занять. Народ у касс, натыкаясь на непреклонных кассирш преклонных годов, узнавая грустную весть об отмене очередной электрички, то есть о срыве намеченных планов, матюкаясь, тем не менее, как-то стремительно исчезал, растворялся в толпе.
Желая укротить время, друзья отправились в привокзальное кафе пить кофе, попутно вспоминая Кафку. Сходясь во мнении, что как было бы замечательно и справедливо, если бы подобное талантище можно было бы бросить на описание российских железных дорог… Сколько сюжетов и эпизодов пропадает зазря, без адекватного письменного сохранения, без переложения на литературные рельсы!
Из телефонной будки голосил, выше приличного, худой человек: «У меня проблемы? Это у тебя проблемы!». Давая излишний повод каждому случайному слушателю, лишний раз вспомнить о своих проблемах… проблемах. И это тогда, когда сами проблемы – при всей их кажущейся временности, переменности, решаемости, быть может, есть самое постоянное и неотъемлемое, пусть и непрерывно видоизменяемое, что бывает в человеческой жизни.
А вокзал – он больше человека. Любая честная фотография это с легкостью зафиксирует. Вокзал дает билет в жизнь многим судьбам. Отогреет в мороз, остудит в жару, продаст бутылку с любимым напитком, в минуту жизни трудную. Вокзал есть во многом то, что в нем уже перебродило и бродит сегодня. Плевок на полу и люстра под сводом – это полярности человеческих ценностей, ориентиров.
Вокзал выстоял в самую лютую вечину, чем не доказательство того, что хороших людей довольно достаточно, что ум за разум еще не заходит? Хотя циник увидит в вокзале лишь совокупность строительных материалов, кое-как сложенных в приличный вид, призванных удовлетворять людские прихоти и потребности. Человек иного склада – увидит завершенное произведение искусства, умело поставленное на службу человечеству, уже ставшее живым участником и очевидцем истории, ее мифологии, практически одухотворенным типом, архетипом, связующим звеном, посланием предков потомкам.
Сам же вокзал, пожалуй, единственный, кто доподлинно знает цену своего молчания, долгую историю своей жизни: такого вынужденного топтания на месте… И истории многих, множества людей, уже перебродивших свое, еще бродящих насквозь. Вокзал, подобно людям, не большой охотник бередить прошлое – средоточие сомнительных воспоминаний, собственноручных глупостей, обилие ошибок. Вокзал, подобно людям, не склонен к глубокому анализу настоящего, такого постоянно непонятного, как будто только подготовительного этапа к чему-то большему, к завтрашнему. Вокзал, подобно людям, не знает, что будет дальше, даже на днях, но тешится неслучайностью всего, терпеливо ждет, избегая характерных человеческих гаданий и терзаний, страданий и метаний. Потому что вокзал ожиданий.
